Андрей Мирошкин
Прекрасная Дина Хапаева старательно пытается изобразить кошмар.
Фото автора
В стенах бывшей усадьбы Боткиных, где ныне располагается культурный центр «Покровские ворота», в минувшую пятницу говорили о кошмарах. И не как-нибудь вскользь: обсуждали эту веселенькую тему самым подробным образом, почти что в формате научной дискуссии. Петербургский (а ныне хельсинкский) историк и социолог Дина Хапаева представляла здесь свою новую книгу – «Кошмар: литература и жизнь», вышедшую в издательстве «Текст». Для справки: Хапаева – автор книг, становившихся событиями в интеллектуальных кругах («Готическое общество», «Время космополитизма», «Герцоги республики в эпоху переворотов» и др.). Новая ее работа – попытка понять природу кошмара в ретроспективном и современном аспектах. В начале собрания Хапаева объявила, что ее интересует кошмар как «двойной проект»: то есть как реальное и культурологическое явление. В своей книге она исследует кошмары на примере текстов Гоголя, Достоевского, Пелевина, Лавкрафта, классиков «готической» литературы и т.д. Подобные сочинения автор именует «романами ментального состояния». Исследовательницу также весьма интересует жанр «ужасов» в современном масскульте, включая кинематограф.
По причине давнего и пристального интереса к данной тематике Хапаева сама себя именует кошмароведом. Вполне возможно, что этот термин скоро войдет в культурологические словари. Набор приемов, с помощью которых писатели изображают кошмары, Хапаева называет – по аналогии с поэтикой – «гипнотика». Как видим, недостатка в неологизмах на собрании не было.
Не было недостатка и в высоких оценках книги со стороны именитых коллег, сменявших друг друга у микрофона. Литературовед Мариэтта Чудакова воскликнула: «Не могу определить, к какой сфере знания эта книга относится, но написано очень интересно!» По словам главного специалиста по Булгакову, Хапаева в своей книге «нащупала ту таинственную точку, где смерть соединяется с творчеством», а также «сделала попытку приблизиться к разгадке тайны Гоголя». Ведь до сих пор толком неизвестно, чем занимался Николай Васильевич с 1842 года до самой смерти, добавила Чудакова.
Филолог Сергей Зенкин обозначил два главных компонента книги – «Сон» и «Нелюдь». Все бы хорошо, но автор «слишком всерьез принимает образ Нелюдя», полушутя попенял Зенкин.
Публицист, прозаик и «профессиональный визионер» Денис Драгунский развил и обогатил тему Нелюдя. По его мнению, Нелюдь – «это никакой не мертвяк, а вполне живое, мускулистое и наглое существо из нашей сегодняшней реальности». Драгунский также похвалил книгу за «сквозную нумерацию сносок».
Последний тезис вызвал живую реакцию присутствующих. Несомненно, читать эту книгу с постатейной системой сносок было бы для них сущим кошмаром.
