Д’Артаньян на помощь не прискачет

Д’Артаньян не прискачет, «Титаник» не придет… Фото Андрея Мельникова

Что-то от Франсуа Вийона (без предельных крайностей его) и что-то от Григория Сковороды. Резкий рисунок черного года означен одним поэтическим движением, и вместе – словно выписаны два персонажа. Живо и объемно, что так редко бывает в небольшом стихотворении:

– Яма хорошая.

Только

на дно

набежала лужина…

– Товарищ майор,

но ведь это

не наша вина –

апрелева!..

– Ну, хорошо…

Давайте ужинать,

да надо

людей расстреливать…

У человека нет никаких оснований расстреливать другого, тем более массово. Гораздо лучше тихо вкушать ужин, наслаждаясь мерной и сочной радостью еды. Интересно, а если бы было у него прижизненное признание – пил бы Кутилов (в сущности фамилии которого заложен уже кутеж)?

Жизнь, надевающая одежды конкретной судьбы, круто разобралась с ним, носителем огромного, солнечного дара: мертвым найден на скамейке, причина смерти не выяснялась, труп оказался невостребованным.

Элемент абсурда, пропущенный золотисто-траурными нитями сквозь поэтические ощущения, определяет стих так, что становится страшно:

Меня убили. Мозг втоптали

в грязь.

И вот я стал обыкновенный

«жмурик».

Моя душа, паскудно матерясь,

сидит на мне. Сидит и, падла,

курит!..

Картины, живописуемые поэтом, были страшны. И сквозь рокот трагедии проступала необыкновенная четкость жизненных реалий:

Я в атаку последнюю шел,

но судьба изменила герою…

Плюс к тому – оказался тяжел

тот снаряд, что упал

под горою.

Хорошо! И дымком понесло,

и предсмертные слезы

просохли…

Плюс к тому – умереть

повезло:

те, кто выжил, в плену

передохли.

Плюс к тому – тишина…

тишина…

Не слыхать разговора

винтовок…

И вползают на грудь ордена,

давят лапками божьих

коровок.

И здесь не важно, о какой войне идет речь, ибо речь идет о метафизике ее, о посмертном кавардаке, никому не нужном. Не затевайте войн, забудьте ордена.

Чистота лучилась от поэзии Кутилова, от полнозвучных и полновесных строк, от огня подлинности, палившего его. Детский крик, рвущийся из самой предельной душевной глуби, оттуда, где живет уверенность в том, что мама будет всегда:

Наивная индустрия –

двухтрубный маслозавод.

…Ах, мама моя Мария,

зачем умерла в тот год?!..

Напевы его, мелодии вспыхивают огненной небывалостью, поражая и завораживая:

Час назад (уж целый час

натикал…

только час… а кажется – года)

сдавленным и сумеречным

криком

прозвучало слово «никогда».

…Д’Артаньян на помощь

не прискачет,

не распорет шпагой

темноту…

Никогда «Титаник»

не заплачет

в долгожданном розовом

порту…

Кутилов туго, из множества элементов сплетал интеллектуальные орнаменты стихов. В каждом – раскрывался цветок мира, и солнце, пропущенное сквозь лепестки, представлялось особенным: так видят в детстве, в сумасшедшем доме, в театре абсурда. Конечно, он пил – живя таким напряжением стиха, что еще оставалось? Конечно, он не вписывался в ту реальность, где умер на скамейке, как не вписался бы и в эту, где ставят памятник ему – мощному, своеобычному, ни на кого не похожему поэту Аркадию Кутилову.