Вопрос в стену

Окно зажженное ворую,
Глазами чей-то вечер пью,
Беру украдкой жизнь чужую,
Переношу ее в свою.
Михаил Синельников

МИХАИЛ СИНЕЛЬНИКОВ пишет много, откликаясь на каждое свежее впечатление. Его новая книга "Незнакомый голос" может быть прочитана как путевые записки, мысли о прочитанном, отчет о посещенных мероприятиях. Стихи до предела насыщены материальными подробностями, к которым автор тем не менее всегда присматривается как лирик. Его интересует не мир сам по себе, а личное восприятие этого мира, лирический эгоизм, доходящий почти до абсолюта. Даже в стихотворении на смерть Михаил Синельников предполагает, что "С толпой чужих, попутных душ / Душа летит к нездешним высям. / В той равнодушной вышине, / В переливающемся Боге, / Все узнавая обо мне / И забывая по дороге".

И вдруг складывается ощущение, что и многописание, и многотемье Синельникова происходят из неуверенности, зыбкости ощущения искусства в себе. Будто бы поэт даже не идет, а бежит вдоль стены, за которой искусство, оказываясь то в Иерусалиме, то в Сайгоне, то в Бомбее, то в Карасу, то в Мордве и Чуди, а то и в пивной, гостинице, бизнес-клубе. А совсем рядом и Гомер, и Катулл, и Гете, и Ван Гог, и Ахматова, и тот самый заглавный "незнакомый голос" Гумилева; до них вроде подать рукой, но стена оказывается бесконечной, и нет прохода, пролома, пролаза. И от всего этого возникают путаница и всяческая суета. Например: "Московская кухня, она и в Германии есть, / Но только просторней, и надо не спорить, а есть". А что же тогда в ней собственно московского?

И вдруг рядом - "Заглядывая в окна":

Окно зажженное ворую,

Глазами чей-то вечер пью,

Беру украдкой жизнь чужую,

Переношу ее в свою.

А может быть, неуловимо,

Дыханья тонкая струя,

В чужую жизнь, метнувшись

мимо,

Душа вливается моя.

Каламбур: зачем же ломиться в запертые двери, если в окна видится гораздо больше?

Иными словами, центростремительность Синельникова служит ему дурную службу. Там, где он пытается заменить искусство собой, его ждет неудача, но там, где он старается приникнуть к искусству, оно возникает само собой. Дару Михаила Синельникова чужды и гражданский пафос, и пророчества, и философские обобщения, но ему дано нащупывать тончайшие, почти неуловимые связи с миром, не желающим "быть как я", но остающимся собой.

И тогда центробежным строчкам Синельникова дается настоящая сила. Вот как он пишет об Ахматовой в стихотворении "Большая Ордынка":

Напротив - кухня. Близость

к санузлу.

Удобна комната у входа

Пятиметровая. И мировому злу

Почти покорная свобода.

Об этой почти покорной свободе можно думать и говорить бесконечно. Это та самая свобода, "чья дочь словесность", та самая свобода, чья покорность настолько явственна и иллюзорна, что уже она одна оправдывает появление книги "Незнакомый голос":

Порхает по углам фельетониста

вздор.

Таврическое, привкус поминальный

Есть в очертаньях церкви.

Старый двор

И - Ваймар коммунальный.

И получается так, что стихи Михаила Синельникова живут как заложники этого самого коммунального пространства, в котором сожительствуют и Гете, и какие-то случайные и часто просто неприятные соседи, без которых наверняка было бы гораздо лучше. А между ними - стена, которую поэту совершенно незачем рушить:

Ведь в этот день горячий,

Смешавший с явью сны,

Я - под Стеною Плача,

Я плачу у Стены.