Выгребная яма любви

Василий Голованов. Время для чаепития. Повести. Рассказы. - М.: Вагриус, 2004, 285 с.

Редкая книга долетает до середины меня┘ Нет, точней так, редко сама я долетаю до середины прозаической (современной русской) книги┘ Книга же прозы Василия Голованова (р.1960) "Время чаепития" захватывает и прочь не отпускает, пока не прочтешь ее до конца. Мало того: держит и по прочтенье, разом и ошпарив и заморозив. Жесткий, хоть и сентиментальный (качества, зачастую соседствующие) прозаик, тянущий баржу традиции от Гоголя - через Андрея Платонова - потом Юрия Казакова - к нашим дням. Его герой, явно близкий к автору и ведущий речь от первого лица, - это современный, средних лет горожанин, склонный к убегам за черту родной столицы - будь то Подмосковье, Пошехонье, сибирская тайга или даже Панама. И еще это человек, направленный на добро, но сильно поврежденный жизнью, пьянкой, рефлексией. Ему - герою - ведомы и взлеты и падения (прежде всего вовнутрь, когда, как писал Ходасевич, "мне ничего не надо, я падаю в себя"). Он подвержен сшибкам внешнего и тайного "эго", его ведет вперед генетическая прапамять, им владеет мистика природы как человеческой грибницы.

В хроникально-иррациональной повести "Танк" прозаик дает бытие леса, сохранившего остатки прошлой войны (воронка ли, окоп ли, каска), глазами мальчика и его фронтовика деда, которые отражаются друг в друге, как зеркала, и из этого взаимоотражения рождается метафизика личной вечности. "┘Но ведь смерти нет, вдруг понял я. Вот мертвое старое дерево. На нем живут теперь мох, грибы, лишайники, оно служит прибежищем мириадам одних насекомых и пищей для других. Со временем оно станет еще более "мертвым" и непохожим на дерево и все больше похожим на землю, на теплую, рыхлую лесную почву, которая взращивает все, что окружает меня".

Круговорот памяти и сиюминутности дает автору-герою-рассказчику (они тут триедины, "ибо писатель сам выкармливает своих героев") возможность нести крест одиночества и непрестанно ощущаемое проклятие как преимущество┘ Трагическое напряжение этой тяжкой и вместе с тем укрепляющей собеседника прозы исходит из нравственного императива, контрастного бытийной, так сказать, мути. "В том-то и беда, - как бы простодушно размышляет Василий Голованов, - что рождаемся мы для счастья, а переживать приходится черт знает что".

Похоже, что именно и только вышеозначенное "черт знает что" служит у этого писателя должным материалом как для бытописания, так и для осмысления. Позитивное, правильное, уютное счастье - не его сырье (посему название книги "Время для чаепития" читается как лукаво саркастичное), он - певец ужаса и отчаяния. Сестры-утопленницы┘ саморазрушающиеся алкаши┘ медведь, рвущий собак┘ просто иллюстрации к тому, что "у всякой любви есть своя выгребная яма"┘ Однако все эти истории писаны в свете такой жалости, искренности и внутренней правоты, что читатель выходит из мрачной и многострадальной прозы Василия Голованова возмужалым, а не разрушенным.

И повести, и новеллы, и очерки, собранные в книге, держатся на "узлах судьбы" как на сваях, меж коими вольно колышется почти бессюжетная ткань. В рассказе "Рассказ" прозаик так и говорит с печальной самоиронией: "┘Я влип в борьбу с сюжетом, который был мне явно не по зубам". Трезвое осознание своей писательской слабости (в данном случае: бессюжетности) уже есть сила. Василий Голованов - принципиальный небеллетрист, но зато блистательный лироповествователь.

В книге с избытком путешествий и даже этнографии - линия, в русской словесности на нет не сходящая. Но это отнюдь не очередные "записки натуралиста", а снова и снова - вопль любви к миру, глядящей во все глаза в разные стороны и убеждающейся: одиночество условно - есть тяга далеких отдельностей, краев света, состояний┘

Престранная (и пространная, скажу я для рифмы) проза Василия Голованова и очеркистски познавательна, и по-хлебниковски поэтична. Такой вот интонационный парадокс. Такой - в порядке исключения - сплав. Такой пронзительный голос, что сидишь и думаешь: а как я - ленивая и нелюбопытная - его не расслышала раньше?