И с гневом, и с пристрастием

Михаил Ардов. Монография о графомане. Воспоминания. - М.: Захаров, 2004, 528 стр.

Заслуженно популярный в интеллектуальной среде прозаик Михаил Ардов (р. 1937), даром что он протоиерей, то бишь старший священник, лично меня привлекает в первую очередь как писатель, погруженный в самые разные, вплоть до маргинальных, слои жизни и отнюдь не ханжа.

Его новая книга названа каламбурно - "Монография о графомане": корни можно менять местами, почти как кубики. Он вообще очень любит всяческую игру, и в частности игру слов на грани корректности. Например, признается, что хотел бы составить антологию женской поэзии под названием "Бабья Лета" - каково? Как лицо неравнодушное, я протестую! Но улыбаюсь┘ Это - по ходу чтения. А вообще блеск. Давно я не читала писательскую автобиографию с такой раздраженной и блаженной радостью. Во многом эта композиция повторяет темы и вариации из прежних ардовских книг "Легендарная Ордынка", "Вокруг Ордынки", "Мелочи архи┘, прото┘ и просто иерейской жизни", но все же перед нами - повествование принципиально новое и самостоятельное. Этакий терпкий синтез саги (детство, отрочество, юность, далее везде), портретирования, религиозной эссеистики, бытописания, памфлета, исповеди и проповеди┘

Психологический портрет резким росчерком пера - тут Ардов мастер экстра-класса. Причем часто, особенно когда речь идет о близких родственниках, наш прозаик, портретируя, создает невольный автошарж: "Дед был невысокого роста, с правильными чертами лица. Характер у него был своеобразный: при удивительной доброте необычайная горячность и вспыльчивость - он то и дело выкрикивал свое "Ко псам!"┘" Вообще такой характер на Руси зовется норовом. Не о себе ли тож?

Михаил Ардов необычайно наблюдателен, что, как правило, бывает прерогативой людей злых - у него же острая приметливость не вытесняет приветливости и благодушия.

Он весь - парадокс. Истинная духовность соседствует в монографии с трогательной привязанностью к земному, к аппетитному, к, извините, чревоугодному. В ардовских мемуарах - переизбыток ресторанов, пивных, чебуречных, буфетов, шашлычных. И непременно - подробнейшее описание меню. Раблезианство, помноженное на Молоховец с Хемингуэем. "Особенно хорош был консервированный язык, который мы там ели┘" Еще один парадокс - зигзаги от полной лояльности (ему, скажем, не претит позиция Ахматовой по отношению к личным стукачам: целесообразно, мол, иметь приближенного осведомителя, особенно если он при машине) до гневного максимализма, когда напрочь отрицаются крупные личности (Н.Я. Мандельштам) или даже целые жанры, например, фантастика или кинематограф┘ Выборочно генетическое: "Ко псам!"

Он наделен столь неисчерпаемой энергией, что ей одной-единственной ниши мало: темперамент плутает и дух дышит в самых полярных сферах.

Михаил Ардов ощущает себя наравне и в родстве как с мощными асами российской культуры (Ахматова и Зощенко, Утесов и Ильинский, Чуковский и Бродский...), так и со своей деревенской паствой. Как с провинциальными газетчиками, так и со столпами отчей Церкви. Его житейский мир лишен снобистской иерархии и воистину демократичен.

"Монография о графомане" охватывает обширнейшую географию - от села Горинское в Ярославской области или Коктебеля аж до Америки, - но всей своей речевой материей она сугубо московская.

За свою некороткую жизнь наш прозаик дружил со многими незаурядными вне зависимости от статуса людьми, писал стихи и пьесы, служил при театре и на радио, где научился "разбираться в оттенках дерьма", пил и ел вареных раков с генералом КГБ в оставке, распространял самиздат и отважно вступался за диссидентов, прошел выстраданный путь воцерковления и до сих пор, пристрастный, воспламеняется от соприкосновенья с любой гранью живой жизни.

Еще он - потрясающий сын. Отец Михаила - талантливый, но навек устрашенный советской цензурой сатирик - Виктор Ардов так и не собрался (не смог) написать собственные мемуары. Сын за отца именно что отвечает, не осуждая, но любя и делая все, чтобы образовавшуюся цезуру (цензура - цезура: рифма) восполнить. Он, являя чудеса сыновьей памяти, воссоздает постфактум устные рассказы, байки, анекдоты отца.

Урок этой увлекательной, и витальной, и серьезной книги таков: самая пестрая, читай - трагикомичная, участь оставляет возможность пусть и малость юродивой, но огромной любопытствующей приязни к людям. И не станем ловить автора на перепадах и нестыковках смысла: он откровенно обращается и даже, более того, взывает к читательской родне. К нам.