Искусство как любовный треугольник

Анри Труайя. Дочь писателя: Роман/ Пер. с французского Ю.Анохиной. - М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2003, 160 с. (Женский альбом).

В этом году Анри Труайя (он же, как известно, Лев Тарасов, сын русских эмигрантов) должно исполниться 93 года. Книг в его активе уже больше, чем лет. За них Труайя любят и во Франции, и в России: писателей, столь деятельно открывавших Западу русскую культуру, можно по пальцам пересчитать. И хотя Гонкуровскую премию Труайя получил за роман ("Паук", 1938), а его многотомные семейные саги "Сев и жатва" и "Семья Эглетьеров" - чистейшая fiction, все равно его визитной карточкой стала беллетризованная документалистика. Его "Русские биографии" (романы о Гоголе, Тургеневе, Лермонтове, Достоевском, Чехове, Горьком) по-прежнему остаются во Франции популярным источником информации о персоналиях русской словесности.

Труайя с удовольствием рассказывает, сколь многим он обязан своему русскому происхождению. Но об одном из последних своих романов, "Дочь писателя", он сказал: русского здесь уже почти нет. Зато автобиографизма в книге ощущается в избытке. Это впечатление настолько привязчиво, что возникает вопрос: а не самопародия ли это?

Главный герой - писатель Арман Буазье, состарившийся литературный мэтр, член Французской академии, автор несметного количества книг, заслуживших как всенародное, так и элитарное признание; вдовец. Живет с разведенной дочерью по имени Санди, в свои почти пятьдесят еще привлекательной, энергичной женщиной, посвятившей свою жизнь литературной карьере отца. Интрига, впрочем, банальная, как все любовные треугольники, завязывается с появлением на семейном - и литературном - горизонте новой восходящей звезды, писателя-дебютанта, которого запросто называют инициалами: ЖВД. Преданный почитатель Буазье, ЖВД становится его соперником на творческом поприще и, естественно, в сердце Санди.

Книги Буазье постепенно исчезают из списков бестселлеров, ЖВД ждет феноменальный и молниеносный успех по всем фронтам, Санди уходит жить к нему и занимается пиаром книг ЖВД с той же самоотдачей, что раньше - пиаром книг отца. Доходит до того, что Буазье, мучимый ревностью и желанием вернуть дочь, с мазохистским упорством добивается для соперника премии Французской академии. Дальше следует стремительное восстановление status quo. ЖВД находит замену Санди в лице молоденькой актрисы, но в литературе он сам оказывается бабочкой-однодневкой: новый роман Буазье вытесняет книги ЖВД из лидеров продаж, пресса перестает интересоваться вчерашним открытием. Восстановление справедливости омрачается только одним - разочарованием Буазье в собственном успехе, стопроцентно коммерческом, построенном на разглашении альковных секретов Санди и ЖВД. Дочь Буазье спас - от отчаяния, от нежелания жить, - а своего нежеланного триумфа не пережил: отказало сердце. Кого избирают на освободившееся место во Французской академии? Подсказка: не Санди.

После той мудрости и чуткости или, по крайней мере, многомерности, которой исполнен образ реального Труайя, от Армана Буазье все время ожидаешь большего. Увидеть литературный мир глазами Буазье - так, как видели газетные круги Золя и Мопассан, - может только писатель, разочаровавшийся в литературе. Или пародист. В данном случае пародия - очевидно, продукт самоиронии. Эта пародия, конечно, не смешна. Ее ироничность в отстраненности, с которой старик смотрит на суету молодых, а художник - на действительность, которую он беспристрастно переплавляет в искусство.

Труайя не обременяет рассказ этическими оценками. Буазье не сыплет на каждом шагу глубокими философскими сентенциями, но это и не несправедливо возвеличенная бездарность, на склоне лет впавшая в бессильную зависть и старческий эгоизм. Санди - не неблагодарная легкомысленная девчонка. ЖВД - не гнусный предатель и не самозванец от литературы. Его успех, как и временное оттеснение им Буазье в тень и последующее его, Буазье, триумфальное возвращение, скроен по одной мерке: продаваемость.

Событий в романе много, как и диалогов - на уровне драматургии. Но они не заглушают ключевого вопроса: насколько совместимы нравственность и эмоции с творчеством? Как соотносятся искусство и человечность? В обратной пропорции или как-то иначе? В каком-то смысле искусство само по себе вписано в треугольник: эмоции, моральный долг, творческая безнаказанность. Санди обвиняет Буазье в том, что художник в нем всегда преобладал над отцом, мужем, семьянином. ЖВД, по мнению Буазье, слишком гонится за минутной мирской славой (к которой и сам Буазье чувствителен), и поэтому он не настоящий писатель. Для Буазье творчество - свобода, власть, защита от любого несовершенства, а лжетворчество влечет за собой физическую смерть.

В романе есть момент, когда Буазье, пытаясь сохранить объективность, сравнивает свои книги с книгами соперника. И приходит, в частности, к выводу, что ЖВД - литературный фигляр, мастер жонглировать каламбурами, в то время как он, Буазье, умеет держать остроумие в разумных пределах. Книг Буазье мы не читали. Но можем составить о них представление по стилистике самого Труайя: много добросовестной прорисованности, положительности, мало комизма и того, что французы называют brio - блеск, виртуозность, легкость в обращении со словом. Жаль, что и та малая толика, которая изначальна была в романе, пропала при переводе. Например, русскоязычному читателю совершенно непонятно, в чем каламбурность названия предпоследнего романа Буазье, которой он так гордится. В русском переводе оно получилось каким-то бульварно-чернушным - "Смерть месье Прометея". У Труайя это звучало буквально, "Покойный господин Прометей", а "покойный" во французском - омоним слова "огонь". Другой пример: фамилия ЖВД, Дезормье, во французском звучании прозрачно соотносится со словом, которое означает "отныне и впредь", и тем самым придает роману Труайя некую двусмысленную - полуутвердительную-полувопросительную - глубину. Возможно, за неимением русских аналогов все эти нюансы стоило оговорить в сносках или примечаниях.