Девушка и смерть

ВОТ КАК это назвать - было совершенно непонятно. Хотел я назвать это "обыкновенный порнографический роман", да не назвал, потому что в нашем отечестве не бывает таких романов. Хотя Юрий Поляков был чуть ли не первым, кто начал делать легкое перепихивание важной составляющей текста. Нет, это не то.

И не повесть это о любви, потому что любовь живет в глазах, а не метром ниже. И не криминальный это роман.

На самом деле это сказание о новых русских. Но не о настоящих новых русских, а о тех, которых придумало массовое сознание, которых создал обыватель, подглядывая за ними в дырочку. Обыватель создал их по своему образу и подобию - только еще хуже.

Отчасти это повествование фантастическое, а отчасти традиционно-русское - потому что начинается в поезде, как большинство произведений русской литературы. Дорожный разговор под водочку - я вот наследство еду получать, а я вот жену убил, а у вас что нового?

Дорожные наблюдения - вот закваска русской литературы.

Фантастичность в другом - новые русские, заработавшие на охранника, что прикрывал Брежнева, не ездят в "Красной стреле" и не покупают билеты с этим охранником в разные купе. И не сгоняют они поэтому нежданных попутчиков.

Впрочем, иначе новому русскому не встретиться с русским писателем, который ждет в засаде. Писателя сейчас перестали приглашать к незнакомым богачам в гости, "покалякать о делах наших скорбных". В каком-то смысле случился мужской климакс в литературе - писателей вообще перестали приглашать. Точка общественного интереса сместилась от литературы к иным занятиям, поэтому сюжет живет условностью.

Это повесть о жизни моего поколения. Это оно, не потерянное, не утерянное, поколение брокеров, окончивших Физтех, и нефтяных магнатов из МАИ.

Железнодорожный болтун, впрочем, так и не закончил свой МАТИ. Диплом авиационно-технологического института он получил, "проплатив оборудование новой институтской лаборатории, выдал всему профессорско-преподавательскому составу премии к Новому году┘ и дачу проректора по науке". Это тоже дань условности, но именно из таких условностей придумывается новый русский.

Вот он идет и будто бормочет про себя, о себе, рассказывает, как живет: "Я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт".

Эстетика этого типа богачей нынче утрачивается. Она была сформирована тогда, в конце восьмидесятых. В те времена - общественных движений, буйства надежд, праздника непослушания. Время пришествия новой власти. И что бы ни говорили политики, тысячи людей начали воровать во время этих праздников. Есть такое понятие в юриспруденции - отягчающие обстоятельства. Например, воровство во время стихийного бедствия. Кража на пожаре, мародерство после землетрясения. К стихийному бедствию может быть приравнена и эпидемия общественной эйфории.

Воровали-то всегда, воровал бывший продавец пирожков Алексашка Меншиков, воровали и при Николае Павловиче, умудрялись воровать и при Иосифе Виссарионовиче, но во время общественной эйфории воровать - это совсем другое дело. Вроде как отобрать у слепого, идущего по электричке, его дневную выручку. Стиль этого воровства был иной, нежели сейчас.

Есть такое понятие в физике - поле без источников и стоков. То есть ничего в этом поле не берется извне, и ничего из него не пропадает. Его можно распространить и на экономику страны - но лишь в теории. Потому что воровать в таком пространстве невозможно - некуда утащить награбленное. И количество того, что можно утащить, невелико.

Новые русские первого созыва занимались организацией стоков. Они были торговцами, а не организаторами производства. Источников по-прежнему оставалось мало.

Я так много говорю об экономике не только из-за профессии главного героя. Ведь он по чистой случайности торгует крыльями Родины. Он с тем же успехом, с той же долей условности мог бы торговать нефтью или мазутом.

Это старый герой, он недостаточно сер и неприметен, он снабжен теми человеческими качествами, которые делают его интересным обывателю, - сентиментальностью. И дама сердца его снабжена таким же качеством - неестественным распутством, обрекающим ее на смерть; ямой, которая рылась другому. Нераскрывшимся парашютом. История этой любви-ненависти мне неинтересна, хотя тема девушки и смерти всегда стремится быть круче, чем "Фауст" Гете. Но ни любви, ни страсти я не наблюдаю, а вижу лишь актуальность.

Надо сказать, Поляков всегда был популярен через общественный интерес к теме. Актуальность стирки чужих портянок, актуальность свального греха в комсомольской сауне, актуальность сборки-разборки "Узи" и Интернета.

Впрочем, последнее - как раз тема для новых текстов. Не тема этого текста. Повесть о нестаром авиабизнесмене - как раз калька с рассказок о комсомольском райкоме. Экспорт запаха, звука, интонации. Все оттуда. Кстати, в самом повествовании (четко прибитом к исторической хронологии убийством питерского вице-губернатора Маневича) стиль поведения героев смещен лет так на шесть-семь, но какие это были годы в нашей стране!

Между тем время изменилось, и анекдотические персонажи давно уже отстреляны или разбились по пьяни в своих иномарках. Естественный отбор сделал свое дело и в литературе. Поэтому я думал, как назвать эти заметки, ведь повесть Полякова - чрезвычайно интересный гибрид. В котором есть и журнальный стиль не самого лучшего мужского журнала, где символы закомплексованности - фотографии неодетых женщин и оружия.

Это настоящая массовая литература.