0
14376
Газета НГ-Политика Печатная версия

20.04.2010 00:00:00

Станислав Шушкевич: "Я ни о чем не жалею"

Об авторе: Станислав Станиславович Шушкевич - доктор физико-математических наук, председатель "Белорусской социал-демократической партии (Грамада) (с 1998-го). 1989-1991 - народный депутат СССР, член Межрегиональной депутатской группы. 1990-1991 - первый зампред ВС Белоруссии, 1991-1994 - председатель ВС Республики Беларусь.

Тэги: перестройка, ссср, беловежская пуща


перестройка, ссср, беловежская пуща Станислав Шушкевич: "Я понял, что Горбачев – ординарный коммунистический руководитель".
Фото ИТАР ТАСС

Сам Станислав Шушкевич не скрывает, что встреча трех глав союзных республик произошла по его инициативе. Он и сейчас, как уверяет, не жалеет, что пригласил тогда, в декабре 1991 года, Бориса Ельцина и Леонида Кравчука в Беловежскую Пущу. Другое дело, куда и зачем пошли потом все республики Союза, включая Белоруссию.

– Станислав Станиславович, как вы теперь, спустя 25 лет, оцениваете то время?

– Первое потрясение для меня было, когда Горбачев проводил пресс-конференцию и отвечал на вопросы зарубежных корреспондентов без бумажки, и это передавалось по телевидению. И мы все видели, что это наконец-то не какой-то старый сундук, а нормальный человек, который вполне нормально отвечает на эти вопросы. Это было совершенно новым явлением в политической жизни страны, ничего похожего до сих пор не было, и, наверное, потому я исключительно уважительно отнесся к Горбачеву.

Но ситуация эта продолжалась недолго. В 86-м году был Чернобыль (26 апреля 1986 года произошло разрушение четвертого блока Чернобыльской атомной электростанции, расположенной на территории Украины. – "НГ-политика"), я тогда заведовал кафедрой ядерной физики и понимал, что случилось. Но в начале мая 86-го года, выступая по телевидению, Горбачев нес абсолютную околесицу про то, что наш атом – самый безопасный в мире и что все прекрасно в зоне аварии. Получается, его партийные интересы были выше здравого смысла, выше науки. Мои любовь и почтение к нему тогда же и закончились.

– Вам же потом все равно приходилось с ним общаться, хотя бы в статусе главы Белорусской Республики.

– К тому же, когда началась эта перестройка, когда появилась гласность, у меня всегда возникал вопрос, почему существует гласность, а не правда. И Чернобыль стал для меня в каком-то смысле переломным моментом. Повторюсь, у меня тогда была очень хорошая работа, я не отвлекался ни на какие посторонние дела, особенно связанные с политикой. А тут, во время Чернобыля, и мне пришлось соприкоснуться с тем, как вели себя партийные руководители и прочие. С которыми, в свою очередь, боролись те, кто не хотел мириться с советским мракобесием, с тем, что правда подменяется завесами гласности, в некоторой мере антисоветчиком стал и я. Правда, перелом в моем сознании был достаточно сдержанный, потому что я думал, что право на жизнь у коммунистической идеологии все-таки еще есть, хотя к тому времени я в ней сильно усомнился. Поначалу я ведь совершенно искренне считал, что в партию принимают приличных людей, и так оно во многом и было. Но достаточно быстро стало понятно: существует другая каста – чисто партийные работники, эдакая партия власти, у которой нет никаких проблем и забот, кроме сугубо партийных интересов.

Когда я стал народным депутатом СССР, меня это дело, политика, засосало. Межрегиональная группа депутатов... На все попытки руководства в республике как-то на меня воздействовать я гордо говорил, что отвечаю только перед своими избирателями, а у меня их 200 тысяч человек.

Но потом начались эти тенденции на местах – Литва, затем вся Прибалтика, другие республики стали выступать с декларациями о независимости. На меня шокирующее впечатление произвело выступление на съезде народных депутатов Валентина Распутина, это был, и не только для меня, величайший авторитет, и вдруг он говорит, что хватит России кормить всех присосавшихся к ней и что ей нужно выйти из состава СССР...

Но все это были эмоции, временные впечатления. Думаю, что не только моя, это ошибка большинства тех, кто пришел к власти как избранный депутат – мы, к сожалению, не понимали, что старая коммунистическая когорта всегда найдет способ существования своей шайкой избранных.

И в этом смысле, допустим, ЕР для меня ничем не отличается от КПСС, это просто ее новый вариант. Для меня Назарбаев, которого избрали президентом 98,2% голосов, есть олицетворение старой ментальности, которая работает до сих пор. И когда я вижу, как попы и марксисты, и у нас, и у вас, и под другой маркой в Казахстане, Киргизии снова господствуют, я понимаю, как наивны были наши представления о перестройке.

– А когда вы подошли к идее беловежской встречи?

– Когда вся эта горбомания стала набирать обороты, особенно после разрушения Берлинской стены, когда Горбачев дал согласие на объединение Германии и, прямо скажем, продешевил, я понял, что он – ординарный коммунистический руководитель, которого просто время вывело на приличную орбиту. Это было видно и на примере проекта нового Союзного договора, который он представил в Ново-Огареве в октябре 91-го года, это было великим разочарованием, в каком виде Горбачев видел будущее объединение республик. И когда все эти академики, Кудрявцев, Шахназаров, при мне и других говорили: «Михаил Сергеевич, вы только нам идею сформулируйте, как вы все это видите, а правовой коридор мы обязательно обеспечим»...

Но даже собираясь в Беловежской Пуще по моему приглашению, мы изначально не намеревались принимать решение о выходе из СССР. Таких заготовок не было ни у меня и нашей делегации, ни, думаю, и у других тоже. Я был инициатором беловежской встречи по очень простым, даже, сказал бы, примитивным причинам. Мы хотели обсудить с ним возможность нерыночным методом, пока существует переходный процесс, получать энергетические ресурсы. И в преддверии выборов в Украине я позвал и Кравчука, у них ведь были те же проблемы. Никаких политических порывов или планов у нас не было. Хотя это тоже была наивность: получалось, что мы можем только просить Горбачева о том, чтобы он повелел поставлять нам нефть и газ. А он тогда уже не очень правил этой структурой, которая называлась Союзом. Он хотел иметь права секретаря ЦК КПСС, но не имея бюро ЦК┘

И когда Бурбулис во время встречи вдруг произнес слова о том, что СССР как геополитическая реальность прекращает свое существование, мы согласились с этим. Я сказал, что согласен это подписать, я имел такое конституционное право, и Леонид Макарович Кравчук был согласен, а раз Геннадий Бурбулис это предложил, то, значит, и Ельцин тоже был «за». Это произошло 7 декабря 1991 года, а потом на эту ось все остальное нанизали.

Думаю, что мы и раньше внутренне очень хорошо понимали, что хотим настоящей независимости для наших республик, но никогда не оговаривали это между собой. А когда слова уже были произнесены┘ Тем более что развал Союза уже произошел после августовского путча. Союзная связь в прежнем виде уже была невозможна. Просто у нас хватило ума и спокойствия констатировать это и объявить об этом миру.

– Почему формат встречи был таким локальным – лидеры всего трех, хотя и основных в экономическом смысле, республик? Помнится, очень растерянным и, я бы даже сказала, – перепуганным выглядел после ваших трехсторонних заявлений казахстанский президент Нурсултан Назарбаев. Он всячески демонстрировал, что ваши переговоры были тайными и не такими уж невинными.

– Когда мы собрались все ехать в Беловежскую Пущу, Назарбаев, наоборот, улетел в Москву. Мы связались с его самолетом, и Борис Николаевич, как его большой друг, стал звать его: «Нурсултан, приезжай, мы тут собираемся важные вопросы решать». Была включена громкая связь, и мы все слышали, как Назарбаев сказал: «Да, сейчас прилечу, заправимся, и я прилечу». Но в Москве, как потом на теледебатах рассказал Горбачев (я сам слышал его выступление по телевизору), Назарбаев приехал к нему, к Горбачеву, и сомневался, чья возьмет – то ли его, то ли наша, то есть признание независимости бывших республик СССР. И Михаил Сергеевич очень хотел, чтобы Назарбаев был с ним, и пообещал ему в случае успеха должность председателя Верховного Совета СССР. И Назарбаев как человек мудрый, восточный, увернулся от нашей встречи. Он потом неоднократно говорил, что никогда бы не подписал такое соглашение, как беловежское. И славу богу, что его там не было, потому что он мог подтолкнуть нас на югославский вариант развития событий.


Вход на заповедную территорию стал для трех союзных лидеров историческим.
Фото с официального сайта Беловежской Пущи

Я и сейчас считаю наше решение абсолютно правильным и своевременным. Потому что иной вариант развития мог привести к гражданской войне. Как случилось в той же Югославии, где среди их шести республик не нашлось сразу такого варианта – объявить сразу о том, что Югославии не существует. И что после этого произошло? Кошмар, предательство!

– Многие и сейчас считают, что развал Союза – это тоже предательство. Вот вы почему хотели разделения и независимости? Не потому, что стояли на самом верху власти в республике?

– Я не столь самовлюбленный. Я просто к тому времени разобрался в истории моей Белоруссии. Я четко понял, что Беларусь была просто колонией России, которая как старший брат навязывала свои принципы и которой навязывались российские порядки. Мы все воспитаны были на русской культуре, любили и любим российских писателей, русских композиторов, в Белоруссии никогда не было антироссийских настроений. Но российская власть была не всегда приемлема для российской интеллигенции, а уж тем более для белорусской интеллигенции. Ведь это фактически империя в виде СССР уничтожила лучшие белорусские кадры... расстреливала, загоняла людей в Сибирь. Я это, может, поздно понял, мы же умели выживать, терпеть как-то. Поэтому и решили мирно попробовать жить независимо и в то же время в рамках Содружества.

О том, что было в Беловежской Пуще, я потом читал много всяких небылиц, и у вас, и украинцы, и наши белорусы не раз писали абсолютную чепуху о тех процессах. Я не стану спорить со сторонниками подобных версий, они все равно будут отстаивать свою точку зрения, не имея никаких фактов подтверждения. Но, повторюсь, это было достойное и честное совещание.

– В каком формате, кто главенствовал?

– Там были замечательные делегации. Каждой раздали проекты всех статей соглашения. Каждую статью мы принимали консенсусом вшестером. От России был председатель Госсовета Бурбулис, премьер Фокин, Борис Николаевич, от Украины – Леонид Макарович, от нас – я и белорусский премьер Кебич. Важнейшим действующим лицом в той встрече был Егор Гайдар. Для меня он был лучшим авторитетом от России в области экономики и того, как мы хотели этот Советский Союз трансформировать в нормальное государство. Правда, Гайдар почти никогда не присутствовал в обсуждениях, чаще всего приходил Шахрай с его формулировками, которые почти всегда были окончательными: мы все время обсуждаем, обсуждаем, ну не идет статья, и все тут, но приходит Шахрай, я даже поражался, и все встает на места. Как я уже заметил, прекрасная была делегация.

– Сколько времени это все длилось?

– 7 декабря вечером мы все согласились с подписанием фразы о том, что СССР – предел политической реальности и что он как субъект международного права прекращает свое существование. После этого была дана команда нашим группам экспертов составить договор, в котором главной должна была стать эта фраза. Они на следующий день предложили вариант из 18 статей. Мы, постатейно обсуждая, объединяя, начали это делать утром в 10 часов и к 16 часам закончили. Это был достаточно длительный процесс отточки формулировок всех статей. Я очень этим горжусь, потому что сегодня, когда мне кто-то пытается предъявить претензии при упоминании текста этого соглашения, выясняется, что это соглашение юридически было безупречно выполненным.

– Горбачев знал в то время о вашей встрече?

– Конечно же, он знал, что мы там собрались. И, может, не в деталях или с опозданием это воспринимал. Когда я до него дозвонился, он очень менторским тоном начал давать советы. Там произошел тоже курьез. Когда мы это соглашение там согласовали, решили позвонить Горбачеву и Бушу. Последнему как его большой друг звонил Борис Николаевич, а мне выпало поручение позвонить Горбачеву. Я набрал его номер, меня так долго с ним соединяли, хотя и по вертушке, что к тому времени Ельцин уже сообщил все Бушу. И когда Михаил Сергеевич стал с возмущением выговаривать: вы что, с ума там посходили, что скажут американцы. Я ему сказал, что они уже все знают и отнеслись к этому нормально...

– И вот вы стали самостоятельными, независимыми. Но очень скоро уже без вас в лице первого человека государства. Люди вам не поверили?

– Вы знаете, еще раз говорю, я всегда стремился работать по закону и работать над совершенствованием законов, если они не позволяют решать вопросы хорошо. Но у нас в Верховном Совете большинство людей было большевистской закалки, они решили, что можно работать лучше, и так же как из-за страхов после августовского путча меня избрали, с таким же рвением меня потом и отмели. Наверное, кинетически была подорвана наша политическая элита, и наше умение выживать сыграло плохую службу. Я не жалею о том, что сделал, я и сейчас бы так же поступил, видимо, просто был недостаточно образован, чтобы уметь противодействовать некоторым закулисным ходам. Я не очень хорошо знал тогда эту кухню коммунистическую, которая сегодня хорошо известна благодаря телепередачам и прочему. Я чуть-чуть тогда идеализировал партию.

– В том же составе вы больше не собирались, не вспоминали?

– Нет. В 1996 году Ельцин, к моему горькому сожалению, заявил, что он сожалеет, что подписал Беловежское соглашение. Это когда он понял, что империя российская, во главе которой он стоит, кое-что потеряла. Но более страшная история для меня, когда 5 июня 2005 года, выступая в украинской Раде, Леонид Кравчук сказал, что если бы он знал, что будет твориться в Украине, он дал бы себе скорее отрубить руку, чем подписать Беловежское соглашение. Для меня это было шоком. Понятно, конечно, что, когда демократия начинает работать против тебя, а так произошло, по моему мнению, в Украине, ты этим не очень доволен. Но мне не о чем сожалеть, хотя и у нас мракобесие в республике, чувство мести здесь господствует над законом. Можете себе представить, что наш всенародно избранный президент утвердил мне пенсию в 1 доллар и 10 центов в месяц?! То есть у меня пенсия в 50 раз меньше размера минимальной социальной пенсии, но раз подписал президент – то все правильно. В Белоруссии поставить вопрос о незаконности такого решения могут только Верховный Совет, кабинет министров и парламент, но оспорить неконституционность декрета президента не может никто. Но я все равно ни о чем не жалею.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Казна получила профицит за счет экономии на социальных проектах

Казна получила профицит за счет экономии на социальных проектах

Анатолий Комраков

Правительство называет сокращение расходов улучшением финансовой дисциплины

0
758
Недовольство США повысило интерес Судана к военно-морской базе России

Недовольство США повысило интерес Судана к военно-морской базе России

Игорь Субботин

Хартум вынужден искать новую точку опоры

0
641
Москва и Вашингтон заключили сделку

Москва и Вашингтон заключили сделку

Геннадий Петров

Переговоры Путина и Байдена похожи на договоренность о размене Украины на "Северный поток – 2"

0
1046
Левые требуют от власти раскрыть QR-код

Левые требуют от власти раскрыть QR-код

Дарья Гармоненко

КПРФ с круглого стола в Госдуме грозит уличными протестами

0
723

Другие новости

Загрузка...