По пути самурая

В Восточной Сибири поэт может обрести свой голос, но важнее найти «путь самурая». Фото Светланы Михеевой

Юбилейный год Светланы Михеевой совпал с выходом ее новой книги стихотворений, название которой «Тихие влюбленные» дублируется в строке одного из них. С поэтессой Светланой МИХЕЕВОЙ беседует Елена КОНСТАНТИНОВА.

– Светлана Анатольевна, название вашей новой книги подчеркнуто лирическое, выпадающее из многоголосия современников-поэтов. Согласны?

– Если бы я подбирала название исходя из общего контекста, ориентируясь на современников-поэтов, то, вероятно, с вами бы согласилась. Но книга как будто сама назвалась. Первоначально предполагалось другое – правда, какое-то смазанное, чужое. И вот за пару дней до того, как окончательный вариант верстки должен был уйти в типографию, вдруг мне в голову пришло: «Книга называется «Тихие влюбленные». Утром пиши редактору».

Чем можно оправдать такое название? Все настоящее, важное и происходит в тишине. Все подвиги, которые человек совершает во имя чего-то, – это его «тихий» выбор. Любовь, как мировая движущая сила, в тишине движется внутри нас. Так что мне как раз хотелось подчеркнуть эту «настоящность», акцентировать внимание на важности личного отношения и личного выбора – притом что сюжеты в книге часто выходят за пределы частного, они вписаны в мировой культурный контекст, их трудно свести к сугубо лирическому и частному переживанию.

– Кроме того, в аннотации отмечено, что книга о «той любви, которая берет на себя функцию проводника к черте, за которой возможны приближения разгадки вечных и неразрешимых вопросов». Похоже, какие-то из них вы для себя прояснили: время «лучше чувствуется в отраженном свете – / на страницах, привычно, осязаемо»; «область моих фантазий смиряется / перед волнующей необходимостью / жить». Какие по-прежнему полностью не разрешены?

– Ответы на любые вопросы заложены в нас изначально. И обнаруживаются в подходящих обстоятельствах. Но есть очень большие вопросы (обычно ими занимается философия, религия), ценность которых в том, что они как будто безответны, человечество может задавать себе их вечно. Как мы опишем, например, что такое Бог, человек, счастье, время, любовь, зло? Однозначно никак. Нам от этого беспокойно, нужны границы и четкие определения. Трудно принять, что не существует ничего устойчивого вокруг, все слишком подвижно… Но у самурая, как известно, нет цели, есть только путь: сам поиск важнее ответа. В искусстве это становится практически понятным. И те вопросы, на которые я для себя ответила, ведут к главным, – это только часть пути. Бесконечный маршрут. Последовательно, по мере продвижения, придаешь очертания сложному миру.

– Порой лирическое высказывание вы доводите до двустишия: «Любовь была только словом. / Теперь ее ужас реален». Порой превращаете в развернутое повествование: «Записки на полях «Tristan et Iseut», «Горшок с базиликом», «Дождь начинается». Готовитесь к крупным поэтическим формам?

– С крупной формой работаю с самого начала. Обычно в книгах публикую что-то длинное – то, что называю «разрушенной поэмой»: в книге «Яблоко-тишина» – «Больничное яблоко»; «На зимние квартиры» – «Боги в садах»; «Воображая лес» – стихотворение «Лодка», два пространных верлибра «Воображая лес» и «Голос кочевника». На развалинах классической поэмы можно сделать что-то новое, интересное. Сейчас крупная форма сама по себе требует осознания и, возможно, трансформации. Будущее поэмы – в кинематографичности, что добавит ей динамики, подвижности, драматизма. Само время дышит и течет уже немного иначе.

– Просматриваете ли свои вещи со стороны и под каким углом?

– Стихотворение ждет окончательного авторского взгляда. И я жду, чтобы оно стало для меня немного чужим, тогда смогу увидеть его объективно, как нечто целостное, интерпретировать по существу, чему поначалу может мешать авторская заинтересованность в тексте.

Отстраниться – часть практики «внутреннего редакторства», конечно. Нужно увидеть в тексте завершенную ясность того поэтического ощущения, которое и побудило его написать.

Бывает, просматривая старые стихи, удивляюсь: «Ах, вот что это такое!» Они читаются по-другому, какие-то новые смыслы открываются. А все потому, что я сама уже изменилась, мой угол зрения изменился. Но, как бы там ни было, как бы я сама ни менялась, подход остается неизменным: проверка целостности высказывания при возможной степени отстранения. Если вижу эту целостность и спустя время, то все правильно получилось.

– После издания какого предыдущего сборника – к тем, на которые вы ссылались выше, прибавим «Происхождение зеркала» и «Отблески на холме» – или, может быть, еще раньше вы ощутили себя поэтом?

– Нет, не после книг. И это было не ощущение... В то время стихов по доброй воле я не читала и уж, конечно, не писала. Мне было 15. Однажды на уроке литературы открыла роман Пастернака – как раз на вкладке со стихами, на «Осени»: «Я дал разъехаться домашним, / Все близкие давно в разброде…» Очень ясно помню иррациональную уверенность, очень спокойную: я тоже так могу. Она меня не покидала – даже когда лет 10 занималась преимущественно журналистикой. У меня ведь очень неровная литбиография. В литературу пришла с серьезными намерениями в возрасте отнюдь не юного писателя – и только после того, как во многом благодаря Литинституту кое-что в ней поняла.

– Позвольте цитату из вашей рецензии на книгу «Призрак речи» Юрия Казарина, которую, мне кажется, стоит прояснить: «Поэзия вступила в такое время, когда ее внутреннее событие словно скрыто за пеленой суеты, исчезает, размытое в ряби общего культурного поля. Стихов пишется много, но поэтическое высказывание само по себе больше не очевидно, оно девальвировано неограниченной свободой самовыражения и естественной зыбкостью критериев оценки. Как истинная свобода требует границ и определенности, так поэзия требует размышлений и самоограничения – просто лучшими словами в лучшем порядке сегодня будто и не обойдешься».

– Говоря упрощенно, внутреннее событие поэзии – это результат той работы, которая, как правило, скрыта от глаз читателя и формирует само поле ее высокого напряжения. Поэты знают, что поэзия совершается за словами; между строк – то самое, настоящее, сердцевина, суть. На критерии же оценки многое влияет: канон, сиюминутное бытовое, политическая ситуация и то, что можно назвать общественным запросом и представлением о том, что творческим людям позволено больше. Так что зыбкость критериев естественна: искусство существует в реальном мире, разумно это принимать во внимание.

– В роли кого вашей лирической героине привычнее?

– Под вопросом о лирической героине скрывается, если речь не о литературоведении, более очевидный и прагматический: насколько сам автор является действующим лицом своей поэзии? Это здоровое читательское любопытство. Мне тоже, как читателю, оно свойственно.

Но самому поэту прояснить этот вопрос объективно невозможно: он касается индивидуального восприятия вопрошающего, который стихи как-то интерпретировал, как-то по-своему увидел автора. Мне кажется, что вместо конкретной личности на двух ногах и с ручкой в руке в моих стихах действует некая анонимная потенция, которая по чистой случайности называется «Светлана Михеева». Именно она так или иначе воплощает себя в реализации поэтической формы, обретающей в обстоятельствах этой формы свое содержание. У потенции нет привычной роли, она в поиске осуществления. Как автор, считаю, что определенного «я» в моих стихах нет в принципе. Светлана Михеева в таком контексте может быть всем подряд – но эти проявления куда больше, чем «лирическая героиня», которая просто играет какие-то роли. Полагаю, что задача поэзии ни в коем случае не заключается в элементарной смене масок.

– В чем предыстория посвящения стихотворения «Осень похожа на ранку неизлечимую...»?

– Она проста: совместные прогулки с Геннадием Калашниковым по осенним Иркутску и Байкалу. На мой взгляд, он один из самых ясных, пронзительных, интересных поэтов старшего поколения. Может быть, это стихотворение – оммаж опыту, который не стал обузой, как часто бывает с возрастом, а превратился в инструмент наития: поэт знает что-то такое, неназываемое, что сближает его с природой, с божественным.

– В общих чертах какой ныне жизнью живет литература Восточной Сибири, и Иркутска в частности?

– Как должна существовать литература в провинции, если нет системы поддержки отрасли, разрушены связи, в том числе «актуальная литература – наука»? Авторам-провинциалам сложно – даже хорошим приходится доказывать, что они хорошие. На местах закрепилась привычка: если ты в столице, значит, молодец, а нет – слабоват, будем считать тебя «региональным». Мы эту привычку пересиливаем. Возможно, для этого если не сибирская, то хотя бы иркутская литература должна обрести свое лицо, свой новый миф. Учредили всесибирскую книжную премию им. Василия Трушкина «Присутствие» – в честь того, что мы здесь, в своих городах и весях, присутствуем. Первую вручили в 2024-м.

Сегодня в Иркутске есть хорошее поэтическое сообщество. Думаю, можно потихоньку начинать говорить об иркутском поэтическом тексте. Интересной прозы меньше, критики и эссеистики почти нет (так, впрочем, почти везде). Но это объяснимо: поэты могут печататься при минимальной поддержке, стихотворение вообще живет как птичка, есть-пить почти не просит, где-то звучит. А прозе нужны страницы, хороший переплет. Критика и эссеистика – особое дело; наверное, для них необходимо чувство сопричастности, а с этим сложно, индивидуализм вступил в какую-то летальную фазу… Недавно, собрав статьи, очерки, эссе о том, что такое Сибирь для нас, писателей, об иркутском тексте, о поэтах и прозаиках, связанных с Иркутском, мы выпустили пробный сборник «Присутствие» – по названию премии.

Из иркутского рекомендую читать поэтов Екатерину Боярских, Артема Морса, Алену Рычкову-Закаблуковскую, Александра Журавского, прозаика Андрея Антипина. В Улан-Удэ живет поэт Булат Аюшеев. Конечно, удобнее говорить об именах – книги, изданные в провинции, достать трудно, но их авторов можно найти в журналах и соцсетях. И все же одну нашу, составленную в содружестве с Артемом Морсом книгу порекомендую, не удержусь: «Свободные стихи. Антология иркутского верлибра». В ней участвовал 21 поэт.

– В чем смысл арт-проекта «Поэты в городе»?

– За 15 лет он стал городским брендом: начинался с шумных поэтических вечеров, потом мы стали издавать книги, сотрудничали с музыкантами, художниками. Все это продолжаем. Творческим людям нужно что-то объединяющее, среда, а читателям, зрителям – что-то со знаком качества.

– В чем отличие карьерных соображений от творческих амбиций?

– Творческие амбиции невозможно удовлетворить за счет других, это исключительно борьба с самим собой.

– Обрели ли вы и свой голос?

– Вроде бы обрела... Но голоса мало, нужен путь, который выбираешь, по которому идешь. К тому же я придерживаюсь еще и такой малопопулярной точки зрения: искусство – это служение. Вроде того что человек должен всем – и своему таланту, и Господу Богу, а ему не должен никто и ничего, ни денег, ни славы. Не очень заманчиво, правда? Но такой выбор позволяет быть собой, убирая посредников между тобой и предназначением. Так что теперь иду по своему «пути самурая».