Юность Максимыча

ВЧЕРА после ужина мы, как водится, сели смотреть телевизор, - пишет мне лже-Титус из "Кащенки". - Обычно мы с удовольствием глядим сперва, как Доренко мочит Лужкова, потом Киселев - Березовского, потом Сталлоне - вьетнамских партизан, а уж потом в экран лезет мелкая журналистская плотвичка и беззвучно разевает рыбьи губы: а меня, а меня, а меня замочите, пожалуйста!

Но вчера был особый день. Может, кого и мочили на других каналах, но мы того не видели, Титус, мы по "ТВ Центру" в сотый раз смотрели "17 мгновений весны". Сидим, сверяем реплики, вроде никто не ошибается, роли свои на всю жизнь выучили и Штирлиц, и Шелленберг, и даже престарелый пастор Шлаг... И вдруг на том месте, где Штирлиц поит пастора кофеем, слышим из угла всхлипывания. Оборачиваемся: ба! Евгений Максимович Примаков тихо рыдает! Зашикали было на него, а тут про пули у виска понеслось, конец, стало быть, серии.

- Ты что, Максимыч, с катушек съехал? - спрашиваем шепотом, чтоб санитары не услышали.

- Это ведь про меня фильм, ребята, - отвечает он, утирая слезы. - Про мою военную юность. Это ведь я - Штирлиц! Он же - Исаев, он же - Юстас, он же - Киршблат, он же - Примаков Макс Отто. Славные были времена (слезы на его лице уже высохли): революция, интервенция, коллективизация, индустриализация... Потом разведка пошла - сперва внутренняя, потом внешняя, а потом всесторонняя. А уж потом партия и правительство меня сюда бросили, среди вас отечество насаждать и всю Россию! Эх, годы молодые! Чемпионат Берлина по теннису! Катя-Кэт-Катерина!

Все расчувствовались. Щедрый Лужков вынул из кармана полбанана: "Ешь, Максимыч!" Один недоверчивый Доренко шепнул мне на ухо:

- Заслали его к нам, Титус! Гадом буду, сайентологи из Центра заслали! Надо будет по своим каналам проверить..."