Дарья Курдюкова
Андрей Ланской. Натюрморт с чайником. 1927.
Галерея «Наши художники», занимающаяся живописцами-эмигрантами первой половины XX века и шестидесятниками, за последние годы провела несколько персональных выставок. Среди персоналий были Николай Тархов, Павел Челищев или Маревна (Мария Воробьева-Стебельская). Теперь все эти, а также многие другие персонажи вновь объединены в «Наших художниках» – на этот раз под вывеской натюрморта. Галерея показывает более 40 натюрмортов художников-эмигрантов и шестидесятников из своего собрания.
Натюрморт издавна жанр чрезвычайно привлекательный. Одна его составляющая – почти гедонистического толка, наслаждение заботливо выписанными повседневными предметами, запечатленными для вечности. Другая неотъемлемая часть – стремление наполнить его смыслом – отсюда, например, очень распространенные в XVII веке натюрморты vanitas, настойчиво напоминающие о тщетности погони за преходящими удовольствиями.
Нынешняя выставка в «Наших художниках» уже по названию энциклопедична – охватывает столетие. В некотором роде это и есть энциклопедия – только в картинах. Тархов, Ланской, Челищев, Фешин, Фальк┘ и Краснопевцев, Вейсберг, Целков, Анатолий Зверев и Владимир Яковлев, – как бы соревнуются здесь в зрительном прощупывании вещного мира.
А возможностей рассказать о мире неживой природы набирается достаточно. Из тех, что в первой половине прошлого века предложили живописцы-эмигранты, и легкомысленный импрессионизм, и путающий зрителя обилием пересекающихся плоскостей кубизм (как в «Натюрморте с петухом» Маревны, где птица складывается вроде как из осколков собственного отражения в разбитом зеркале), и прищуривающийся пуантилизм. Но также и игра с более давней традицией: название «Натюрморт с дичью» Ланского (на выставке представлено три очень качественные его работы фигуративного, доабстрактного периода) звучит как подражание фламандцам. Однако вместо ювелирной выделки каждого квадратного сантиметра живописной поверхности – «небрежные», обобщенные предметы. Тоже, как оказывается, очень живописные.
Если художники-эмигранты, большинство из которых осело в одном из главных художественных центров – в Париже, преимущественно раскрывали гедонистический аспект натюрморта, то шестидесятники искали новые идеи для старого жанра. И если Александр Яковлев некогда написал восточные сосуды ради них самих, то потом колючие черепки в «метафизических натюрмортах» Дмитрия Краснопевцева станут диагнозом новой эстетики – надломленных вещей и внутренней надломленности человека. А в монохромных, «белых на белом» работах другого «метафизика», Вейсберга, будет не столько поиск выразительности серого и белого (как ранее у Челищева), сколько медитативное воздействие, чтение между строк. Кроме того, экзальтированная, выпрыгивающая с плоскости пастозная живопись Владимира Яковлева и Анатолия Зверева. «Точка» всей экспозиции – «Бутылка с пробкой» художника Димы, сына искусствоведа и исследователя русского авангарда Василия Ракитина. Крайний лаконизм средств, который в то же время открывает простор для трактовок.
На выставке эмиграция внешняя переплетается с эмиграцией внутренней. Хорошо и правильно знать обстоятельства жизни и творчества художников: что Андрей Ланской вступил в Белую армию, с которой и покинул Россию; что Владимир Яковлев последние годы писал в психоневрологическом диспансере или что Олегу Целкову советская власть «предложила» покинуть страну┘ Эти факты могут прояснить ощущения относительно самих произведений. Но в данном случае можно этого и не знать: на выставке, кстати, совсем нет никаких разъяснений, только имена и названия работ. Не знать и прочитывать интуитивно вехи развития русского натюрморта, самостоятельно реконструируя время и нематериальный подтекст (где он необходим), оставшиеся за скобками материального мира.
