Страшный сон Анны Карениной

Екатерина Крысанова и Владислав Лантратов – Каренина и Вронский. Фото Дамира Юсупова/Большой театр

Дымный, обшарпанный вокзал. Справа на заднем плане, словно проломив стену, в сценическое пространство прорывается закопченный паровоз. Что-то обрушено, что-то разбросано. В этом пространстве разворачивается действие балета, от начала до конца. Вернее, от конца к началу и обратно. По идее постановщиков, как передает ее хореограф и соавтор либретто Максим Петров, «Каренина либо вот-вот умрет, и перед глазами проносятся главные события жизни, либо уже давно мертва. Ад – это не когда тебя жарят на сковородке, а когда ты снова и снова переживаешь события, которые не можешь отпустить». Мысль, как говорится, интересная. И музыке Родиона Щедрина, которая вся – морок, сон-наваждение, – созвучная. Валерий Гергиев в своей стихии: непрямолинейные образы партитуры Щедрина ему под стать.

Перед мысленным взором Анны события жизни всплывают в соответствии с фабулой романа и планом балета, сочиненного композитором для Майи Плисецкой в начале 70-х. 21 сцена – от знакомства с Вронским до гибели.

Художник-постановщик Юлиана Лайкова ясно увидела образ будущего спектакля и так же ясно изложила свой замысел в сценографии. Депрессивная вокзальная темень героиню не отпускает. Монструозный паровоз выплевывает и вновь заглатывает персонажей в ключевых сценах. Обозначающие смену эпизодов новые детали – люстры и канделябры на балу у Щербацких или в салоне Бетси Тверской, бесконечно длинный стол с пугающей белизной то ли скатерти, то ли савана у Карениных, итальянский мозаичный занавес – не разряжают, а скорее нагнетают обстановку. Во всяком случае, визуально идея и внутренняя логика считываются без труда. Это – атмосфера страшного сна.

Так о чем же он – этот, конкретный, страшный сон, за который отвечают хореограф Максим Петров, режиссер-постановщик Роман Кочержевский и ассистент постановщиков (он же соавтор либретто) Богдан Королёк?

Некогда, вслед за громкой премьерой в Большом театре «Анны Карениной» с Майей Плисецкой к роману Толстого обратились хореографы в разных городах СССР, а затем и мира. Среди них и мэтры вроде Бориса Эйфмана, Алексея Ратманского или Джона Ноймайера, и имена поскромнее. Получались ли их постановки удачными или не очень, но у каждого была своя тема, то, о чем непременно захотелось поразмышлять, чем захотелось поделиться, исходя из чего выстраивался сюжет и создавался пластический язык. Кто-то стремился передать глубину переживаний и невозможность разрубить роковой узел иначе, как через смерть одного из участников этого магического хоровода. В чем сила – в преодолении страстей и умерщвлении плоти или в пренебрежении общественными нормами и жертвовании душевным комфортом ради эмоционального и чувственного преображения? Иного судьба толстовской героини побуждала исследовать проблему векового мучительного противоборства индивида и закосневшего общества. Кого-то убеждала в том, что женщина не должна быть орудием для удовлетворения самолюбия мужчины, но и сама не может только брать, ничего не давая взамен. А кому-то не давал покоя вопрос, повинен ли в трагедии Каренин, Вронский или сама Анна, или ханжеский свет, наконец – Рок.

Впрочем, Рок в нынешней постановке действует активно. Анне (Екатерина Крысанова) придан здесь свой Черный человек. Вернее, черные люди. Четверо кочегаров правят действием. Хоть их никто, кроме зрителей, конечно, не видит. Именно они приводят Анну на бал к Щербацким, а затем безмолвно наблюдают за тем, как Вронский (Владислав Лантратов), едва ли не зевая, танцует то с ней, то с Китти (Ульяна Мокшева), то с кем-то еще (если бы не разные платья, по пластике или настроению не распознать). Потом кочегары подсадят Анну на зловещий паровоз, и видеопроекция вдруг выдаст снег, который идет снизу вверх. Не иначе как из преисподней. И в объятия Вронского Анну приводят кочегары. Так что не поймешь, большая ли любовь пришла или черт попутал. Ну и под поезд, понятно, толкают бедняжку они же.

Погрузив нынче Анну Каренину в ад на словах и в сценографии, постановщики, похоже, так и не решили, к чему склониться – к драмбалету, фэнтези или хоррору – и о чем именно хотели бы они поговорить со зрителем. Призвать ли к защите семейных ценностей или посочувствовать страстной любви, разорвать путы общественной морали. Задуматься о сложности человеческой натуры или просто рассказать о том, какие нелепицы подкидывают порой страшные сны.

Вот представляется Анне ее сын Сережа, да не один, а в трех лицах. И всякий раз трижды кидается он ей в объятия, и трижды отрывают его и уводят. А вот перед скачками офицеры, по-детски приплясывая, изображают лошадок (не настоящих же в самом деле тащить на Историческую сцену, не «Дон Кихот», чай), а барышни в кокетливых шляпках подносят каждому по ведерку – вода там или овес, не уточняется. Потерпевший, к ужасу Анны, неудачу в состязаниях Вронский стреляет не в умирающую Фру-Фру, а в себя, окончательно расстроив любимую. А тут еще муж (Игорь Цвирко) в золоченом мундире и орденских лентах принялся выяснять отношения жестами, свойственными не царскому сановнику, а любителю забить козла где-нибудь в гаражах. При этом в самый неожиданный момент Каренина почему-то возносят на руках в позе распятья. И все это драматически бесстрастно и хореографически безлико.

Не спасли на этот раз даже первоклассные исполнители, добросовестно формально отработавшие любовные дуэты и «мучительные» внутренние монологи в этом страшном сне.