Андромеда-спортсменка из века Вивальди, Гольдони и Казановы

Москва и Виченца для этой выставки объединили коллекции. Фото агентства «Москва»

На Волхонке продолжают знакомить зрителя с разными эпохами итальянского искусства – и с разными итальянскими собраниями. На этот раз речь идет о последнем взлете итальянской классической живописи, пришедшемся на XVIII столетие. На проходящей под патронатом посольства Италии в Москве выставке «От Тьеполо до Каналетто и Гварди» почти половина картин – 25 – из самого Пушкинского. Из Городского музея Палаццо Кьерикати в Виченце – 23 произведения, и 9 – из Коллекции Интеза Санпаоло – Галерей Италии (из той части, что расположена в Палаццо Леони Монтанари в Виченце). Потом Москва поделится с Виченцей своими итальянцами – экспозицию перевезут туда.

Задача выставочного обмена – восполнить лакуны. В российских музеях нет работ Джамбаттисты Пьяццетты, открывшего в Венеции в 1750-м школу обнаженной натуры, но прославившегося не только ею, и Пьетро Лонги. В Виченце почти нет Каналетто и Бернардо Беллотто. Там и там, конечно, есть произведения Джованни Баттисты Тьеполо, умершего в 1770 году. Его, работавшего в нескольких итальянских городах, прославившегося росписями резиденции князя-епископа в Вюрцбурге, а окончившего дни в Мадриде, привычно связывают с завершением расцвета не только венецианской, но и вообще итальянской живописи. В 1797-м в Венецию вошла наполеоновская армия.

История венецианской живописи Сеттеченто (и самого города, и области Венето), которую сейчас курируют главный научный сотрудник ГМИИ Виктория Маркова и почетный директор Городских музеев Виченцы Джованни К.Ф. Вилла, – это отнюдь не только позднебарочная, уже стремящаяся к рококо со светоносным колоритом живопись Тьеполо, которым восхищались Буше и Фрагонар. И это не только рассказ о развитии жанра ведуты, который так и эдак «крутили» Лука Карлеварис, Каналетто, Беллотто, Мариески да Гварди. И не только симпатичные своей бесхитростностью жанровые сценки Пьетро Лонги: вот привезли диковину – слона, а вот девушка на свидании упала в обморок, не так изящно, как представили бы законодатели рокайльной моды французы, но тоже весьма манерно.

То и другое – словно полюсы художественной эпохи, которую не втиснуть в русло одного направления. Но на выставке показывают еще много всего вокруг – и кружат вокруг да около, начиная с воспоминаний о барочных натюрмортах. Жанр, который венецианские художники обходили вниманием, но примеры которого в городе имели спрос. Ну, пусть это будет любопытная «виньетка», хотя уходов в сторону и возвращений в этом показе довольно много, что общую картину несколько путает.

Себастьяно Риччи, позднебарочный мастер и один из самых старших в нынешней компании, появляется, так сказать, не с первых минут, хотя он вместе с Пьяццеттой, как выразил это Сергей Даниэль, был одним из тех, кто проложил дорогу Тьеполо. С Тьеполо и Пьяццеттой проще, они тут стали безусловной опорной точкой – и уж точно самой грандиозной. Монументальные во всех смыслах образы – «тлеющих» тонов «Экстаз святого Франциска» Пьяццетты и светоносное «Непорочное зачатие» кисти Тьеполо – написаны для вичентийской церкви дель Арачели. Сейчас они «держат» выставочный зал. Между ними – тьеполовский плафон, предназначавшийся для одной из резиденций венецианского адвоката Карло Корделлины, – «Время, открывающее Истину», еще более светлый, уже выполненный в рокайльной палитре. И довольно комично показывающий, что главное для художника - не сюжет, а скорее подвижность и светоносность красочного мазка. Если вспомнить условность попыток «расфасовать» итальянских мастеров Сеттеченто по направлениям, это, пожалуй, могло бы стать иллюстрацией того, как барочная патетика пытается наладить диалог с рокайльной игривостью. Во всяком случае, в окружении упитанных путти дряхлый нагой старец Хронос, держащийся за талию обнаженной и кокетливой девицы Истины, остается дальше всего от моралите и патетики.

Тут вообще немало забавного. Луи Дориньи, внук французского художника эпохи барокко Симона Вуэ, проведший большую часть жизни в Италии, представлен даже тремя работами. С одного холста из овальной рамы глядит он сам, но внимание обращаешь на педантично прописанные кольца локонов парика. В Москву привезли и его фреску с Андромедой, единственный уцелевший элемент росписи палаццо Капра Клементи Барбьери в Виченце. Мощь Андромеды, показанной вдобавок снизу вверх, поражает больше всего. Кажется, это прямая предшественница «Девушки с веслом».

Наверняка кому-то лучшими здесь покажутся ведутисты – что чинно-нарядное «Возвращение Бучинторо к молу у Дворца дожей» Каналетто, что будничный, с суетой – и этим тоже очень венецианский «Вид Большого канала с Фондамента дель Вин» Мариески. Оказывается, так пишут на выставке, в самой Венеции ведутисты «не играли заметной роли». Тем интереснее, что сегодня они составляют одно из главных впечатлений от итальянской живописи XVIII века – и для любителей живописи, и для влюбленных в Венецию, которая с тех пор, к счастью, не так сильно изменилась. Впрочем, влюбленные в город узнают его даже в напоенных воздухом фантазиях – каприччо Гварди.

В выложенном на музейном сайте путеводителе рассказано меньше чем о половине работ, и это производит лучшее, более концентрированное впечатление, чем сама экспозиция – разросшаяся, как кажется, порой за счет второстепенных произведений.