Полдень, XXII век, или Цивилизация попаданцев

В XXII веке Стругацких есть только хорошие люди и звездное небо над головой. Николай Рерих. Звезда героя. 1936. Музей Н.К. Рериха, Нью-Йорк

В прошлой порции этих заметок (см. «НГ-EL» от 27.11.25) мы отметили, что счастливые обитатели XXII века у Стругацких спорят, бранятся и острят ровно теми же словами и с теми же интонациями, как современники братьев-соавторов из середины века ХХ. Но это наблюдение еще нужно подтвердить примерами.

«Томление духа»

«Когда ранним утром Поль Гнедых вступил на улицы фермы «Волга-Единорог», люди подолгу глядели ему вслед. Поль был нарочито небрит и бос. На плече он нес суковатую дубину, на конце которой болтались связанные бечевкой пыльные ботинки. Возле решетчатой башни микропогодной установки за Полем увязался кибердворник. За ажурной изгородью одного из домиков раздался многоголосый смех, и хорошенькая девушка, стоявшая на крыльце с полотенцем в руках, осведомилась на всю улицу: «От святых мест бредете, странничек?» Сейчас же с другой стороны улицы послышался вопрос: «А нет ли опиума для народа?»

Поль Гнедых вступает в агрогородок как Остап Бендер вступал в город Старгород: «В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал беспризорный» («Двенадцать стульев». Глава V. «Великий комбинатор»).

Оба путника – слегка потрепанные бродяги (на Бендере лаковые штиблеты, но нет ни пальто, ни носков). Оба – лица без определенных занятий (Поль успешно подвизался в «теоретической сервомеханике», но сейчас у него «нет идей»). Близок и их возраст: Полю – 25, Остапу – около 28. Остапа при входе в город сопровождает попрошайка-беспризорный, Поля – кибердворник. При этом путь Остапа в этот день закончится в дворницкой. Концы замыкаются и искрят.

Юрий Щеглов в комментарии к «Двенадцати стульям» приводит множество примеров популярного зачина «Вход (въезд) героя в место, которое ему предстоит «завоевывать» («Каменный гость» Пушкина, пьесы Кальдерона, Мольера и Гоцци, «Отверженные» Гюго, «Мертвые души», «Идиот» и др.). При этом точные указания места и времени традиционно используются в виде вводной фразы романа или главы.

Правда, Поль никого не собирается завоевывать (он влюбляется мимоходом в местную красавицу, но, узнав, что она уезжает на Дальний Восток, так же мгновенно остывает). Цель его путешествия – увидеться с другом детства и пожаловаться на жизнь, «поплакаться в жилетку» (ср. богатые жилеты Воробьянинова; один из них будет уступлен Бендеру в той же дворницкой; правда, плакаться при этом будет уже Воробьянинов). Вся новелла проникнута бендеровскими мотивами и ильф-и-петровским юмором. Реплика «А нет ли опиума для народа?» напоминает выпад Остапа при первой встрече с отцом Федором: «Почем опиум для народа?» Те же приемы Бендер будет применять в поединке с ксендзами, охмурившими Козлевича.

В новелле есть впечатляющая картина стада исполинских коров, «происходящих от племенного быка Миколая Второго». Это опять-таки юмор, характерный для Бендера, последовательно и безжалостно высмеивающего реликты «старого мира». Конкретно же мотив коров и мотив происхождения сочетаются во втором романе дилогии Ильфа и Петрова, где Бендер борется с «золотым теленком» Корейко и утверждает: «Вы произошли не от обезьяны, как все граждане, а от коровы. Вы соображаете очень туго, совсем как парнокопытное млекопитающее. Это я говорю вам как специалист по рогам и копытам».

Дефицит идей, который испытывает Поль, также напоминает мировоззренческий кризис Бендера в финале «Золотого теленка». Впрочем, скучающий Поль проигрывает бодрому Бендеру по всем статьям («Ибо расслабленный странник только больше поднимает пыли» – Дхаммапада, 313). За вычетом разве что словесной изобретательности.

«Старинным превыспренним слогом»

Итак, обитатели коммунистического будущего в П22 разговаривают цитатами из старинной литературы и наперебой употребляют словечки 200-летней давности. Это как если бы мы сегодня вдруг заговорили слогом Фонвизина и Карамзина. (Сходные эффекты обыгрывает Михаил Успенский в романе «Там, где нас нет», хронотоп которого зиждется на временных катаклизмах. Герой его говорит: «Чарует меня превыспренний старинный слог: «Заткни свою помойную пасть, вонючка Джо, иначе мой верный Кольт проделает в тебе семь симпатичных дырочек!»). Создается впечатление, что Мир Полудня населен исключительно попаданцами из ХХ века. Хотя действительных и легитимных гостей из прошлого в П22 всего двое: это Сергей Кондратьев и Евгений Славин, космонавты старинного звездолета «Таймыр», очутившиеся в будущем в силу эйнштейновских околосветовых эффектов. (Позднее отыщется и нелегитимный попаданец откуда ни возьмись – это Саул Репнин из повести «Попытка к бегству», но речь сейчас не о нем.)

Объяснение этих странностей лежит на поверхности. Как и все без исключения авторы (даже демонстративно обращающиеся к потомкам, как Маяковский и его эпигоны), братья Стругацкие писали для своих современников. На понятном им языке и сообразуясь с их вкусами. Но это объяснение недостаточно. Потому что у Ефремова, например, в «Туманности Андромеды» отдаленные потомки разговаривают велеречиво и приторно-вежливо. А у Лема в «Возвращении со звезд» диалоги нарочито нейтральны, а вероятный языковой барьер между предками и потомками попросту замалчивается (хотя разница в морали и поведении подчеркивается).

Сами Стругацкие писали в 1962 году: «Существует превосходная книга «Туманность Андромеды». Там есть люди. Люди эти многим не нравятся, и не только потому, что они не похожи на тех, что мы видим вокруг нас, но и потому, что они не похожи на тех, кого мы хотели бы увидеть. Мы окружены реальными людьми. Есть плохие, есть хорошие. Есть люди, которых мы называем особенно хорошими... Мы говорим, что они – талантливые и на редкость душевные люди. А в будущем такие люди будут считаться самыми обыкновенными людьми. Полюс талантливости, полюс гениальности переместится гораздо выше... Мы стараемся изображать людей, которых мы видим. С некоторыми из них нам приходилось бывать в экспедициях, служить в армии. Наша мечта – перенести образы лучших людей из современности в будущее». В предисловии к переизданию П22 в 1967 году Стругацкие подводят и теоретическую базу: главным предметом фантастики «является человек в реальном мире». Поэтому мир будущего у них населен «людьми, которые существуют реально, сейчас, которых мы знаем и любим: таких людей еще не так много, как хотелось бы, но они есть, и с каждым годом их становится все больше».

Критика 1960-х эти эффекты тоже замечала. Юрий Кротов писал, что героями П22 «являются люди молодые, веселые и даже язвительные», которых «вы можете видеть (без машины времени) каждое воскресенье на столичных вокзалах». А Евгений Брандис и Владимир Дмитревский отмечали, что братья-соавторы «сознательно переносят на своих героев, живущих в 22-м веке, многие признаки, свойственные представителям научно-технической интеллигенции наших дней, вплоть до лексики».

Герой появляется на сцене в сопровождении кибердворника. Борис Кустодиев. Камергерный генерал и дворцовый дворник. 1924. Государственный литературный музей, Москва

Евгений Славин в своем новом амплуа журналиста добирается до австралийского научного центра, выстроенного вокруг КРИ – коллектора рассеянной информации. Машина эта по крупицам собирает сведения о прошлом («ничто в природе и тем более в обществе не пропадает бесследно, все оставляет следы»). И составляет из них картины былых времен: драки динозавров, битвы при Пуатье, резни в Константинополе. Тем временем сотрудники КРИ во главе с замдиректора Павлом Рудаком предаются интеллектуальному хулиганству: задают КРИ заведомо абсурдные программы (изготовить модель барана о семи ногах и без мозжечка) и любуются полученными механическими уродцами (диски на длинных шестах; черепахи, лягающиеся задней ногой; трехколесные велосипеды на паровой тяге). Помимо любви к развлечениям, таким путем они надеются пополнить «теорию машинных ошибок».

Изрядная часть комизма новеллы построена на буквализации либо амплификации фразеологизмов со словом «нога». («Наша кладь тяжела! Где твои сильные руки?» – «О нерадивые! Мои сильные руки понесут заднюю ногу!»; «Только слушайте очень внимательно и, если я занесусь, хватайте меня за заднюю ногу» и т.п.). Нередко эти метафоры и каламбуры иллюстрируют положения не только титульной новеллы, но и всего цикла П22 «Встать на твердую ногу». Славин как раз и пытается сделать это в своей новой профессии. А уродцы, порожденные КРИ, этой возможности заведомо лишены (ср. «Хорошо тому живется, у кого одна нога»). «Жить на широкую ногу». Оба «легитимных попаданца», Славин и Кондратьев, поражены изобилием Мира Полудня (ср. «Чего левая нога захочет»). Иногда это изобилие им даже претит (новелла «Самодвижущиеся дороги»); в других ситуациях они не умеют им пользоваться (новелла «Скатерть-самобранка»). «Туда я больше ни ногой». И Кондратьев, и Славин в новом мире решительно меняют профессии: их прежний опыт и знания практически аннулированы двухвековым развитием наук и технологий. «На короткой ноге». И Славин, и Кондратьев удачно пользуются своим статусом реликтов-знаменитостей: сводят знакомство с видными деятелями Мира Полудня и оказываются причастны к важным проблемам новообретенного социума.

«В ногах правды нет». Леонид Горбовский, сквозной герой П22, во всякой обстановке норовит сразу же прилечь и предпочитает горизонтальное положение всякому другому. «Дурная голова ногам покою не дает». Тут опять вспоминается заядлый пешеход Поль Гнедых – пусть он и жалуется кокетливо, что у него «ноженьки притомилися» (ср. «Без задних ног»). «Одна нога тут, другая там». Славин легок на подъем, не обременен редакционными заданиями и рыщет себе на воле в поисках информационной поживы (ср. «Волка нога кормят»). Кондратьев с виду на ногу не скор; но и он при первом же предложении Горбовского и Званцева срывается с места и отправляется на Тихий океан пасти китов.

«Одной ногой в могиле». «Поставить на ноги». «Встать не с той ноги». «По одежке протягивай ножки». «Связать по рукам и ногам». «Бежать со всех ног». «Умри, а ногой дрыгни». «Конь о четырех ногах, и тот спотыкается». «Ноги мыть и воду пить». «Посади свинью за стол, она и ноги на стол». «Ой жги-жги-жги, пошла баба в три ноги». Всем этим идиомам и словесным формулам нетрудно найти соответствие – если не в титульной главе, то в соседних новеллах или других книгах, живописующих Мир Полудня.

С бору по сосенке

По наблюдениям разных исследователей, в П22 немало отсылок к русской классической словесности (чеховская пародия «Летающие острова. Соч. Жюля Верна»; тексты Козьмы Пруткова, Крылова, Гоголя и др.) и к советской массовой культуре (кино, песни, стихи Маяковского). А также библейских аллюзий («томление духа», «умою руки») и заимствований из православной литургии («О плавающих и путешествующих), частично восходящих к «Очеркам бурсы» Помяловского. А также расхожих философем (упоминание Агни-йоги в порядке полемики с Ефремовым; «буриданов баран» – клон буриданова осла).

Но тут пора сделать оговорку. Мы привычно, по стругацковедческой традиции, называем главы П22 новеллами. Но далеко не все из них отвечают характеристикам жанра новеллы (краткость; острый, часто парадоксальный сюжет; нейтральный стиль изложения; избегание психологизма и описательности; неожиданная развязка). Многие главы П22 – это беллетризованные репортажи или очерки («Двое с «Таймыра», «Естествознание в мире духов», «Свечи перед пультом» и др.). Глава «Хроника» и вовсе стилизована под реляцию из научного бюллетеня. При этом стиль многих глав П22 никак не назовешь нейтральным. От психологизма и обширных описаний соавторы также не желают отказываться.

Впрочем, русский рассказ вообще произведение куда более аморфное, чем западная новелла. Первым у нас придумал писать рассказы-очерки без отчетливой фабулы, по-видимому, Иван Тургенев. В «Записках охотника» такие очерки («Хорь и Калиныч», «Бежин луг») соседствуют с рассказами вполне сюжетными, где есть и сквозные герои («Чертопханов и Недопюскин», «Конец Чертопханова»). В целом П22 вполне следует традиции «Записок охотника» – и в рассуждении жанра, и в рассуждении композиции.

Отсылки к западной литературе в П22 нечасты, но показательны (финальная глава «Какими вы будете» инвертирует название Хемингуэя «Какими вы не будете»). По наблюдениям Войцеха Кайтоха, в главе «Поражение» испытывается создание «эмбриомеханики» – яйцо-зародыш, развивающееся в целую научную базу; нечто в этом роде описывалось в «Эдеме» Станислава Лема (1959). А «Глубокий поиск» изображает подводную охоту на гигантского кальмара-вредителя; эта глава могла быть вдохновлена книгой Артура Кларка «Большая глубина» (1957).

Впрочем, по этому же поводу стоит привести цитату из экспедиционного дневника Бориса Стругацкого (1960), который он вел на Северном Кавказе: «Вчера читал чабанам краткую лекцию по астрономии. Их было четверо. Двое тупо молчали, и было видно, что они просто ничего не знают, ничего не понимают и об устройстве мира никогда не думают. Один – ветработник – кое-что кумекает, но смутно. Разницы между звездой и планетой для него не существует. Один – чабан – уверен, что Земля плоская, Солнце вращается вокруг нее, а на Луне сидит голый чабан. Он ничего не знает об искусственных спутниках и об облете Луны. Это – 52 км от Кисловодска». Этот пример возвращает писателя к проблемам воспитания: «Получилось, что титаническая машина общеобразовательного процесса, а тем более машина радио-газетно-телевизионной пропаганды – прокрутилась над их головами вхолостую?» Сергей Кондратьев – дикарь из прошлого в высокотехнологичном Мире Полудня. В главе «Глубокий поиск» он осваивает профессию китового пастуха. Вот Кондратьев и есть вариант такого голого чабана – но со звездным горизонтом.

Машина вхолостую

В П22 Стругацкие как бы составляют каталог коллизий и конфликтов, возможных в безмятежном мире будущего. Проблема бессмертия (новелла «Свечи перед пультом» – реплика на «Голову профессора Доуэля» Беляева). Поиск внеземных цивилизаций и параллельных миров («Десантники», «Естествознание в мире духов»). Контакты с чужими цивилизациями («Благоустроенная планета», «Свидание»). Проблема дисциплины при головокружительном изобилии возможностей («Десантники», «Поражение», «Загадка задней ноги»). Бесконечность тайн природы, не исчерпываемых никакими возможностями («Какими вы будете»).

Развернутые сравнения П22 с тезисами Третьей программы КПСС и «Туманностью» Ефремова уже не раз предпринимались. В Мире Полудня в полном согласии с предшественниками установились бесклассовый строй и социальное равенство. Вместо государства – самоуправление, основанное на самодисциплине. Экономика обеспечивает изобилие, которое гости из прошлого воспринимают как золотой век. Каждый испытывает потребность в труде и творческой самореализации, а скучную и тяжелую работу делают машины. Дикая природа укрощена, экологические проблемы решены, лишь Дальний Космос по-прежнему представляет собою фронтир со всеми его опасностями. И там уже понадобятся и разведка, и контрразведка (Комкон-1 и Комкон-2). Но в П22 до этого еще далеко – проблемы власти здесь не существует. Силовые и надзорные органы не нужны. В случае серьезной провинности человека наказывает коллектив (как Сидорова в главе «Десантники»).

Кардинальное расхождение с утопией Ефремова только одно. Ефремов пытался описать принципиально иную психику людей будущего. Стругацкие предпочли населить Мир Полудня своими современниками. Как будто всех хороших людей выдернули в светлое будущее, а всех плохих оставили позади, в инфернальном прошлом. А все побочные и мелкие проблемы в конечном итоге решаются материальным изобилием и правильным воспитанием. Постепенно, однако, Стругацкие разочаровались и в панацее воспитания. Сначала они от утопических картин П22 перешли к антиутопиям, обычно локализованным в иных мирах («Трудно быть богом», «Улитка на склоне», «Обитаемый остров»). А затем их увлекла идея биологической эволюции человечества, заместившая идею воспитания нового человека.

Тут стоит вернуться к роману Лема «Возвращение со звезд» (1961). Будущее там изобильно и безопасно. Все земляне подвергаются процедуре «бетризации» и утрачивают агрессивные инстинкты: не только убийство, но и простая драка тут вещь немыслимая. Но за это земляне расплачиваются утратой тяги к познанию, всеобщей изнеженностью и беспросветной скукой. Стругацкие тоже допускают биологическое вмешательство в природу человека. В П22 упоминается «биоблокада», побеждающая болезни и обеспечивающая долголетие. Позднее в Мире Полудня изобретают «фукамизацию», которая делает людей полубогами, нечувствительными к ядам и излучениям и способными регенерировать поврежденные органы (необратима лишь гибель мозга). И наконец, в повести «Волны гасят ветер» (1986) из человечества выделяется раса люденов (то ли от homo ludens, «человек играющий», то ли обращенное «нелюдь»). Эти людены обретают уже поистине божественные возможности – но к покинутому ими человечеству они испытывают не больше интереса, чем люди к муравьям.

Все повторяется на новом диалектическом витке: «лучшие» опять выдергиваются из рядов и превращаются в небожителей, а «худшие» остаются бессильно прозябать в коммунистическом Мире Полудня. Так земной рай оборачивается скучной преисподней. Впрочем, подобную метаморфозу угадывал уже Олдос Хаксли: «Что если наша Земля – это ад какой-то другой планеты?»