Ольга Балла Современный человек, оказывается, имеет навязчивую склонность во всем видеть насилие. Даже не обязательно как власть других (другого) над ним (или, что более утешительно, его самого над другими), хотя это тоже любимая и хорошо освоенная тема интеллектуалов по меньшей мере с 1960-х годов. Нет, прежде всего как угрозу, разрушение и боль. Как постоянную возможность гибели.
Насилие обнаруживается буквально на каждом шагу. Ладно бы еще, если только в отведенных ему культурой резервациях, вроде боевиков или фильмов ужасов – они в конце концов для того и придуманы. Нет, оно теперь проникает и туда, где его прежде вроде бы сроду не видывали: в отношениях между влюбленными, в женственности и материнстве, в эстетических идеалах, в алфавитном и иероглифическом письме. То есть вполне возможно, что во всем этом оно было и раньше. Однако неспроста только теперь увидели.
«Даже звук капель дождя за окном, например, – пишет в сборнике о визуальном (как) насилии Петр Дениско, – скрип двери или доносящийся звон посуды на кухне могут болезненно пронзать и восприниматься как насильственные». Правда, он имеет в виду ситуацию, «когда от боли у вас просто раскалывается голова». Так вот: у нынешнего человека она, похоже, раскалывается.
Человек чувствует себя нынче принципиально уязвимым. Это определяет очень многое – включая и темы, на которые он предпочитает думать. И не просто как частное лицо, но и профессионально, выстраивая теории – то есть размышлять в масштабах всей культуры. Насилие сегодня – один из типовых объектов философского анализа. Это даже не мода уже, а классика.
В свете этого показательна теоретическая судьба визуального – всего, что воспринимается зрением. Оно, прежде особо не выделявшееся, в ХХ веке составило отдельную тему теоретических рефлексий и продолжает развиваться в этом качестве. Более того, не так давно стала актуальной тема «насилия в визуальных репрезентациях». Прежде всего, как пишет редактор того же сборника Альмира Усманова, потому, «что опыт визуальной культуры (от авангардистского искусства до телевизионного репортажа) радикально отличается от опыта предшествующих эпох». Медиализация и зрелищность нынче – «его первостепенные характеристики». Еще бы, разве сравнишь сцену публичной казни XVII века со зрелищем террористического акта начала века XXI – по «целям, масштабам, воздействию и размерам аудитории»?
А ведь визуальное способно преподать нам и совсем другие уроки.
Вот, например, слово относительно недавно – в том же ХХ веке – догадалось, что оно, аналитичное, расчленяющее, выводящее все неявное на критичный свет сознания (тоже, согласитесь, своего рода насилие), – в глубоком родстве со зрительным образом. Они ведут себя – и чувствуют мир, оказывается, очень похоже.
Уж не визуальному ли дано срастить разные части распавшегося современного человека в новую цельность? Склеить наконец его раскалывающуюся голову?
