Бедное пламя

Уильям Голдинг. Бумажные людишки: Роман. Перевод Б.Любарцева - М.: АСТ, 2001, 255 с.

СОШЛИСЬ на моем столе две симпатичные книжки из параллельных серий, одну из них ("Современная классика") ведет издательство "Махаон"; другую ("Мастера. Современная проза") - "АСТ". Серии эти разнятся разве что оформлением, а вот в тенденциях своих и устремлениях, напротив, схожи.

Политика серий - проблема давно и серьезно назревшая: почти все издательства оформляют сейчас продукцию в типовые одежды. Говорят, что книжки, организованные таким образом, лучше расходятся. На практике, к сожалению, "непохожесть" серий чаще всего на оформлении и заканчивается: ибо сложно выделить эксклюзивность подходов редакторов, например, к переводам или отбору текстов.

Скажем, нынешние примеры из "АСТа" и "Махаона". Посыл понятен: издание качественной интеллектуальной прозы, не лишенной сюжета и философической подоплеки. Но без авангарда и формальных исканий. Это-де книги, чтение которых поднимает читателя в собственных глазах. Облагораживает, что ли.

Однако дальше весьма расплывчатых и неконкретных дефиниций определения не получается. Вот и выходит, что книжки разного формата стихийно выстраиваются в какое-то новое серийное объединение метатекстов, романов о романах и самих писателях.

Сюжет этот, весьма излюбленный современной российской словесностью, оказывается отыгранным в западной беллетристике в начале 80-х. Роман Фаулза помечен 1982 годом, а Голдинга - 1984-м (следующим после получения Нобелевской премии).

"Бумажные людишки" - типичный для Голдинга текст: ясно заявленный сюжет здесь вдруг начинает ускользать и рваться, покрываться пылью и паутиной ненужных подробностей и диалогов. Фабула важна Голдингу, кажется, только лишь как служебная функция, скрепляющая виноградное мясо того, что между, - событий, персонажей, слов: ощущения мути, похмелья, непреходящей дурноты. Перманентной интоксикации.

Тем более если главный герой - пьющий писатель. К нему пристает противный американский исследователь, мечтающий заполучить права на написание авторизованной биографии и доступ к архивам. Писателю не до американца: у него запой, кризис, климакс и прочие мелочи творческой жизни. Но постепенно он сам создает чаемую нахлебником биографию - тот самый текст, который и является романом "Бумажные людишки".

Предыстория развивается медленно и печально, синхронизируясь с темпом читательского чтения в последних главках, а в финале - так и просто совершаясь в режиме реального времени. И обрывается на полуслове. Но главное не это, а постепенно нарастающее ощущение писательского сумасшествия, прогрессирующее с каждой написанной книгой. Стираются не только границы между придуманным и записанным, записанным и прожитым; стирается и сам автор, по частям переселяясь на страницы написанных книг. Остается - лишь зияющая пустота, разъедающая душу и тело, потому что в этом литераторы похожи на актеров, они точно так же работают собой, из себя.

Роман Фаулза, хотя и вышел на русском давно, подверстывается к нашей теме отлично, поэтому поговорим и о нем. Этот роман оказывается более веселым и оптимистичным. Приподнятым, ибо посвящен он взаимоотношениям сочиняющего со своей умозрительной Музой, которая трансформируется под воздействием авторского замысла, принимает разные образы и позы, неизменно оставаясь в женском обличье - перманентно возбуждая и притягивая.

Уже давно очевидна типологическая близость творческого и сексуального актов: одни и те же стадии, аффекты и эффекты. Фаулз, раскручивающий в "Мантиссе" набор своих любимых метафор, фиксирует эротичность процесса письма, буквально воспринимая "удовольствие от текста".

И в этой буквальности воплощения Джон Фаулз парадоксально "от обратного" оказывается похожим на нашего Владимира Сорокина. Особенно вопиюще сорокинским оказывается первый эпизод книги, в котором приходящего в себя после амнезии литератора насилуют лечащая врачиха и медсестра. Правила игры, совсем как у Сорокина, автор не объясняет, поэтому стратегия понимания вырабатывается читателем на ходу. Все в том же эксклюзивном (здесь и сейчас) режиме реального времени.

Правда, потом книжка начинает пробуксовывать, отчасти из-за не слишком адекватного замыслу перевода: тонкие эротические эмоции передаются здесь языком гинекологических брошюр. Впрочем, Фаулзу у нас с этим делом почти никогда не везло. И мы уже научились вычислять, высчитывать по тому, что имеем, эйдосы его романов. Ситуация, близкая к металитературной проблематике.

Книги о книгах, романы о романах интересны диалектикой внешнего (событийная канва) и внутреннего (вещество жизни, перенесенное в текст). Понятно, почему, скажем, образ писателя так востребован кино или театром: достаточно показать наморщенный лоб и кучу скомканной бумаги, как уже готов образ странного, не от мира, существа - даже напрягаться особенно нечего.

Писатель, помещенный внутрь художественного текста, напротив, есть знак особой сложности поставленных сочинителем задач; малой кровью тут не отмажешься; да вряд ли это для него и существенно, ибо автор, выбирающий своим героем писателя или его текст, простых путей не ищет.

Сам ведь он тоже - писатель.

Челябинск