0
2224
Газета Проза, периодика Печатная версия

27.03.2024 20:30:00

Сэнсэй-заика

Непростые уроки японского

Тэги: проза, переводы, япония, школа, учитель, сэнсэй


проза, переводы, япония, школа, учитель, сэнсэй Чем сэнсэй отличается от учителя, знают только японцы. Кадр из фильма «Синяя птица». 2008

Скорее бы только, скорее – как долго тут тянется время! В саду оно было другим. Не многие вспомнят, каким, но это не так уж и страшно. Страшнее, что вспомнить себя, свои ощущения дня и мягкие уши кота, в которые шепчешь слова, и мамины руки на шее, которые гладят тебя, карманы, набитые важным (домами улиток отважных, кленовыми листьями также, чуть липкими от шоколада, платочками с вышитым крабом), свои сверхсекретные планы – на вечер, на папу и брата, на жизнь, что сверкает пока вот, – кому-то уже не удастся... Пройдет еще несколько лет, и те, что казались такими: умильными, да, и смешными, не то чтобы станут другими, не то чтобы «тех» предадут, и прошлое это забудут, не то чтобы все вдруг разрушат – наверное, это оно, вот это вот самое «все», их сделает кем-то еще. Трусливыми сделает, скажем. Жестокими, подлыми даже. А может, ранимыми страшно. «Бездомными», лишними как бы. Возможно, со временем «все»... их сделает «всеми» однажды? А те, что ему неподвластны, окажутся в ранге «неважных», как всякие мелочи, скажем, которые мы забываем: кладем, например, в нижний ящик, откуда же никогда скорее всего не достанем... Возможно, что это оно – кого-то из них доведет: пинками туда подтолкнет, безмолвно и быстро убьет. Возможно, что так и случится, случалось уже, и теперь, когда появляется этот – нелепый, «кошмарный» сэнсэй, которого взяли на время, на пару несчастных недель, пока их учитель в больнице, пока навещает кого-то, пока отдыхает от школы, – никто не подумает даже, как каша (ведь это же каша – ну, правда, невнятная страшно, ни капельки даже не «речь») изменит хоть что-то вот здесь.

Сэнсэй из рассказов немолод. Сэнсэй полноват и плешив. Костюм на сэнсэе сидит... да как-то неважно сидит. И ходит он в шлепанцах так, что шарканье слышно за час. А впрочем, о тех мелочах не стали бы даже болтать, когда бы ни этот изъян, с которым нельзя принимать: ни в школу, ни в сад – никуда, где нужно общаться с людьми и, может быть, даже кричать, подолгу втолковывать что-то и четко, понятно, легко – без всяких «гэ-гэ» и «ды-ды», «та-та» и «не-не» – объяснять. А новый сэнсэй Мураути едва ли способен хоть что-то – ну хоть бы абзац там какой-то, одно предложение только – без приступов этих убогих, без вечной отдышки и пота, который сияет на лбу, и, ясное дело, без кости, застрявшей в затянутом галстуком горле, – по-взрослому то есть, нормально, уверенно, просто сказать. Смотреть на него – нестерпимо. А слушать – отдельная пытка. Но разве их мнения спросят? Быть может, что раньше бы – да: спросили бы то есть: «Ну как?» Теперь же, когда где-то тут: вот в этом вот классе, допустим (тому уже, кажется, год), а может, не в этом, а в том (и было оно только что), учитель свалился без чувств, когда его ранили в грудь, а мальчик покончил с собой, а тот, что не смог, как другой, уехал отсюда подальше – чтобы выжить и вырасти там, – все, в общем-то, знают и так, что лучше не спрашивать: «Как?» Скорее бы только, скорее. Как долго тут тянется время...

В осенних, дождливых и мрачных, дрожащих, красивых, прозрачных, в рассказах коротких, изящных, в рассказах тревожных и властных меняются парты и классы, меняются лозунги старших, плакаты на стенах и травмы, истории и декорации. Меняются лица детей, их беды, секреты, мечты – их способы жизни-борьбы. Один лишь сэнсэй Мураути, который как будто не связан, как все остальные, контрактом, который приходит на службу, всегда подменяя кого-то, который поспешно уходит, когда возвращается прежний (учитель, оставивший место), – лишь он не способен, наверное, покинуть рассказы вот эти... Как будто они и ему – не меньше, чем автору то есть, – нужны, получается, тоже. Нужны для движения, может? Для смысла, который поможет – вот это вот вынести «все». И, шаркая в шлепанцах черных, он с радостью горько-соленой бредет из рассказа в рассказ, храня в своей памяти тех, которые жили тогда... Лишь так они выживут здесь, в реальности этого мира. Лишь так не исчезнут из жизни, которая несправедлива.

12-13-11250.jpg
Киеси Сигэмацу. Синяя птица /
Пер. с яп. Е. Даровской.– СПб.:
Поляндрия Принт, 2023. – 320 с.
В одной из историй, чей цвет густо синий, чей голос глубокий, как птичья мольба, проникнуты памятью о Метерлинке, – сэнсэй Мураути приветствует ласково парту Ногути. Склоняясь над ней, говорит дребезжа: «До-доброе утро, Но-но-но-ногути». И дети вздыхают, кивают друг другу, ругаются тихо, ворчат или ноют. А парта Ногути стоит, где стояла, и крепко, упорно, лукаво молчит. За ней уже год ведь никто не сидит. И все же учитель вот этот вот новый, пришедший к ним в класс только месяц назад, опять и опять повторяет свое: «До-доброе утро, Но-но-но-ногути». А парта опять «отвечает» одно: молчит, как ребенок, поставленный в угол, за что-то такое, что сделал не он, – упрямо и робко, тоскливо, устало, с улыбкой неровной, до боли знакомой, с укором обидным, скрываемым хитро. Молчит очень громко – пронзительно, дробно. И это, похоже, действительно больно – для тех, кто с «Ногути», как прежде, сидит. Они еще помнят – хотя и нечетко, хотя и стараются очень забыть, – как в прошлом году он все время смеялся, как трясся всем телом своим и молил – молил их скорее уже прекратить: не требовать больше печенья и чипсов, коробок с конфетами, вафель и сока, не ждать от него без конца угощений, тайком уносимых со склада и полок открытого папой его магазина. Они еще помнят, как их вызывали – на те разбирательства в зале собраний, когда их Ногути едва не погиб, повесившись дома на старом карнизе, который не выдержал веса мальчишки. Они не хотят это все ворошить. Они ведь уже извинялись тогда, когда их учитель – не этот, а тот, их старый учитель, который ушел, – велел им писать покаянные тексты, где строчки о дружбе и «помощи ближним» вели к пониманию «ценности жизни». И вроде бы их уже даже простили: родители – дома, и в школе – другие. Они сожалеют, что так получилось... Но что же поделать, нельзя же так вечно, и разве ни правильнее будет забыть: тот лист подцепить и, подняв, опустить, начать все сначала – с листа без помарок?

Сэнсэй Мураути и вправду чудак. Он искренне верит, что это не так: неправильно то есть – забыть и начать... Начало случилось – его не отнять: нельзя его вычеркнуть, вырвать, изъять. Другого начала у жизни не будет: не только для них – для него, для Ногути. Уж он-то, поверьте, не сможет забыть: все то, что кружилось – вокруг и внутри, – останется с ним до последней картины. И это несносное «З-з-здравствуй, Н-н-ногути!» – отнюдь не игра и не злобная кара. Приветствуя парту, сэнсэй говорит (краснея, сбиваясь, опять заикаясь – отважно и нежно, отчаянно честно – и даже... как будто... красиво, наверное) о чем-то таком, что уж точно не все – ни там, ни вот здесь – согласятся принять; о диком для многих – «неправильном» вовсе; о том, что их долг – их обязанность то есть, Ногути себе каждый день представлять, – и жизнь продолжать не с начала, а дальше, храня в себе память о нем и о парте, которую мальчик два года назад не думал вот так, как теперь, оставлять.

Быть может, что здесь, в этот самый момент – не пафосный вовсе, ну, правда же, нет – вы, как и они, замолчавшие вдруг, решите, что зверский дефект Мураути на самом-то деле не столь уж и жуткий. Кто знает, каким бы он был без него? Не столь одиноким бы был Мураути? Работал бы, верно, на полную ставку в какой-нибудь частной – успешной ужасно – удобной во всех отношениях школе. А впрочем, и там ведь, где чисто и гладко, реальность скрывает какие-то тайны: постыдные, грубые, грязные даже. И был бы он счастлив – «другой» Мураути, как счастлив вот этот – не часто, конечно, но все-таки... все-таки... счастлив, конечно, – когда успевает куда-нибудь в срок, когда успевает кому-то помочь? А может, в дефекте, как в мире реальном, скрывается тоже особая тайна?

Сэнсэй Мураути не просто заика. Он так же «ненужен» и «вреден», он так же смешон или чужд, как тот или этот ребенок, который сидит у окна и прячет устало глаза. Он «просто» внутри этой бури – ребенок и сам Мураути. Но только он слышит как будто в отличие от остальных: и прочих детей, и «больших» – рыдания, смех или рык, ругательства, свист или писк. Он слышит, как буря молчит – и чувствует в этом призыв. В подростке, который стоит – один, вдалеке от других, в подростке, который лежит, уставившись взглядом пустым на маленький компас в руках, в подростке, который бежит, не в силах о чем-то сказать, – он, кажется, видит себя. И, свой начиная урок – едва ли ни в каждом рассказе, он, честно и страшно стараясь – и да, как всегда, заикаясь, опять и опять говорит, что все-таки скажет «т-т-то-то», что «п-п-просто» обязан сказать, что важно для них – и для нас, что в принципе важно всегда. Поскольку «все» было не прежде, поскольку «все» прямо сейчас творится вот в эту секунду и будет твориться тогда: потом, бесконечно, всерьез – со временем справиться можно, лишь помня о прошлом своем, себя сохраняя во «всем». А что до изъяна его... Ну да, он общается реже, чем прочие все, чем коллеги. И выстроить ловко беседу ему не по силам, вообще-то. И многие дети смеются. И он это знает, конечно. Но только представьте на время, что он его «просто» не тратит – ну то есть не тратит напрасно: вот это вот краткое время, то самое школьное время, которое тянется тяжко. Надрывно, болезненно, горько – такие слова тут подходят: они же ведь прячутся скромно, как будто в кавычках застряв, которые легкое «просто» нам словно подсунуть хотят... Как будто дефект Мураути – сознательный выбор героя – и жизни метафора, может. Для автора книги, а также для них – придуманных им, но вообще-то «живых», столкнувшихся с жизнью впервые, – сэнсэй Мураути Герой. Не с маленькой буквы – с Большой.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Готичненько!

Готичненько!

Константин Поздняков

Прелесть рассказов Элизабет Гаскелл не только в отточенности формы, но и во внятных морально-этических нормах

0
190
Зачарованная страна Аркадия Гайдара

Зачарованная страна Аркадия Гайдара

Юрий Юдин

Идиллия и любовь в повести «Военная тайна»

0
226
Котенок

Котенок

Октавия Колотилина

История лучшей охотницы на деревне

1
155
Вызывает наземный контроль

Вызывает наземный контроль

Вера Бройде

Абсолютно правдивый дневник путешествующих по Мексике и Техасу

0
482

Другие новости