В заповедном натюрмордоре

Натюрморты бывают и такие. Поль Сезанн. Натюрморт с черепом. 1898. Фонд Барнса, Филадельфия

В книге Евгения Волкова с безмятежным названием «Натюрморт» преподнесен по-настоящему апокалиптический мир (неслучайно в одном из стихотворений книги ее заглавие иронически рифмуется с «натюрмордором»). На этом натюрморте вместо овощей и фруктов много постмодернистского уравнивания цветов и красок; много яркой и чарующей словесной игры; немало, что и скрывать, горестных прозрений о настоящем и будущем мира. Единственное, чего на нем нет, – иллюзий по отношению к человечеству.

упасть туда где курят 

фимиам –

земным годам и гадам 

земноводным

изношенным и мелочным богам

на все готовым и всему 

угодным

туда несет меня водой 

большой –

и почему-то рвется там 

где туго

Иногда герой Волкова напоминает Гамлета, который выкрикивает о моментах ужаса с трибунной патетикой. Книга отчетливо несет в себе приметы времени. Кажется, именно социальная реальность дает этим стихам какой-то особый приток энергетики; любое «содержание», житейское начало растворяется в энергетике мелодии и образов, и это, безусловно, идет на пользу поэтическому тексту.

в заповедной стране где 

со мною сурок –

посещает астрал и психолога

оживают железные звери дорог

и шпионы пришедшие с холода

и войны барабан различаем 

вполне –

и знамена былые подобраны

где подолгу гуляют при полной 

луне

доберманы и мэны не добрые

будь готов если ты 

не любимец 

богов –

привести свою жизнь 

в соответствие

с прикладным катехизисом

 сук и воров

и отдаться в любое 

отверстие

Невозможно не сказать, впрочем, и об определенной грубости работы с фразеологизмами и созвучными словами – «доберманы и мэны» и т.д. Представляется, что с этим нужно обращаться тоньше. Различные «русалку алку голя» – на грани безвкусия; промелькнувшая строка «отвари потихоньку калитку» – эту несмешную шутку я слышал еще в детстве, мол, рецепт из кулинарной книги… Создается ощущение очень молодого письма (истинного возраста автора я не знаю), залихватского наслаждения природой звука. Все это вполне в духе поэзии и часто придает обаяния этим стихам: книга запоминается, в языковые затеи по-детски вовлекаешься вместе с автором. Однако так и хочется более контекстного вкрапления словесной игры в стихотворение, не столь «отдельного» и заигрывающегося слова, как вообще не хочется от стихов чего-то самоцельного – будь то звукопись, рифма или любой не обусловленный внутренними задачами стихотворения образ.

Литература здесь тоже воспринимается с детским самозабвением: в стихотворении может встретиться блоковское «в соседнем доме окна жолты», которое захватывает автора. Строка, повторяясь, становится поводом для палимпсеста. В другом стихотворении располагаются рядом, к примеру, Пастернак и цитата из популярной песни. Иногда кажется, что подобная неразборчивость – единственный способ для автора «подружить» слова и разнонаправленные контексты; здесь парадоксальным образом можно говорить и про обесценивание слов, и про единственную возможность их соединения в распавшемся мире. Что только отчетливее свидетельствует о сквозном для книги мотиве распада.

Один из наиболее удачных текстов «Натюрморта», построенный уже не просто на словесной игре, а на центонном переосмыслении слов известной песни, как будто заранее обречен на успех. Несмотря на распространенность и определенную беспроигрышность приема, именно здесь безыллюзорность, свойственная Волкову, особенно действует (в том числе и в строках, от которых идет мороз по коже: «мы с тобой чудовища / все они во мне»).

я спросил у ясеня –

что там впереди

когти у неясыти

длинные поди

я спросил у тополя

под моим окном –

долго до потопа ли

или подождем

по прекрасной площади

ходит волчья сыть –

что еще хорошего

я забыл спросить

Евгений Волков. Натюрморт. – М.: Стеклограф, 2024. – 88 с.

Пожалуй, ценно, что в книге моменты «тишины» действуют с этой декламативностью и декларативностью на определенном интонационном контрасте. Тут уже нет бойкой игры слов. В интонации слышится усталость, не аранжированная патетикой:

выпьем яду дорогая

зреют сумерки и смута

и летят с небес зарницы –

я хочу под встречным 

взглядом

умереть уснуть забыться

дорогая выпьем яду

и обнимемся за плечи

и опустимся на ложе –

видит боже недалече

недалече видит боже

Остается только надеяться, что все не так апокалиптично, как в стихах Евгения Волкова. Верить прозрению, но питать спасительные иллюзии, – по фрейдовскому слову о Гамлете, чтобы не сойти с ума. Впрочем, в одном из стихотворений книги «крылатая в небе ракета / с замираньем летит на звезду» – именно такого полета, замирающего и любовного, и никакого другого, хочется пожелать миру в декабре 2024-го, когда пишется эта рецензия.