0
6159
Газета Стиль жизни Печатная версия

23.01.2024 18:29:00

Интеллектуальный витамин для естествоиспытателя

Скука в научных исследованиях как фермент, повышающий креативность

Андрей Ваганов
Ответственный редактор приложения "НГ-Наука"

Об авторе: Андрей Геннадьевич Ваганов – ответственный редактор приложения «НГ-наука».

Тэги: психологический феномен, парадоксы, скука, признак цивилизации, интеллектуальный актив, наука


психологический феномен, парадоксы, скука, признак цивилизации, интеллектуальный актив, наука В научной работе рутина, скука, если сознательно отнестись к ней, может оказаться творческим допингом. Иллюстрация сгенерирована нейросетью Kandinsky 3.0

Однажды мне уже приходилось отмечать парадоксы такого психологического феномена, как скука («Монотонное великолепие скуки. Почему Татьяна Ларина влюбилась в Онегина, а не в Ленского», см.: «НГ» от 24.03.21). Но вот сейчас появился информационный повод сделать акцент на естественноисторических аспектах «монотонного великолепия скуки».

На интернет-ресурсе Inc.com опубликован короткий обзор под названием «Great Writers and Thinkers Insist Forced Boredom Is Secret to Exceptional Creativity» («Великие писатели и мыслители утверждают, что вынужденная скука – секрет исключительной креативности»). Главный вывод: «Кажется, что время простоя заставляет ваш мозг рыться в самых глубоких уголках, устанавливать маловероятные связи и сталкиваться с суровой истиной. Вероятно, именно поэтому люди так ненавидят скуку. Именно поэтому это может быть очень полезно, по крайней мере в умеренных дозах».

Действительно, в абсолютном большинстве случаев скука ассоциируется с чем-то негативным. Вот и Фридрих Ницше не скрывает своей иронии: «Разве жизнь не слишком коротка, чтобы скучать!» А вспомним Александра Пушкина, сцена из «Фауста». Ученый, доктор Фауст вопрошает: «Мне скучно, бес». На что следует вполне естественно-научный, разумный ответ злого духа: «Что делать, Фауст? / Таков вам положен предел, / Его ж никто не преступает. / Вся тварь разумная скучает…». Мефистофель беспощаден: «В своем альбоме запиши: / Fastidium est quies – скука / Отдохновение души. / Я психолог... о, вот наука!.. / Скажи, когда ты не скучал? / Подумай, поищи / Тогда ль, как погрузился ты / В великодушные мечты, / В пучину темную науки?».

И тут – парадокс, который отмечает еще один великий поэт Иосиф Бродский: «Скука – признак высокоразвитого вида, признак цивилизации, если угодно» («Коллекционный экземпляр», 1995). Вот и автор другого исследования из упомянутого выше обзора осторожно намекает: «Скука на работе всегда считалась чем-то, от чего следует избавиться, но, возможно, нам следует принять ее, чтобы повысить нашу креативность».

Возможно, именно монотонность (работы, обстановки, вида из окна или из иллюминатора) – тот основной фермент, который парадоксально превращает скуку в интеллектуальный актив человека. Те, которые умеют договориться с мнотонностью скуки, часто выигрывают. Некоторые умеют даже погружать себя в это состояние, состояние скуки, сознательно.

Чарльз Дарвин, похоже, не случайно отправлялся в океанические походы, ища одиночества, чтобы сосредоточиться на своих феноменологических исследованиях. В итоге мы имеем теорию эволюции.

Альберт Эйнштейн использовал длительные морские прогулки для развития, обдумывания своих теорий.

Вернер Гейзенберг, приват-доцент в университете Гёттингена, в начале 1925 года спасаясь от прихватившей его сенной лихорадки, на пару недель перебирается на скалистый островок Гельголанд в Северном море: 57 км от устья Эльбы, площадь около 1 кв. км, население чуть больше 1 тыс. человек. Что оставалось делать молодому гению в таких декорациях… «Я, собственно, почти не спал. Треть дня я проводил вычисления по квантовой механике, треть дня я карабкался на скалы, и треть дня я учил наизусть стихи из «Западно-восточного дивана»».

Немецкий историк физики, доктор естествознания Евгений Беркович замечает: «Кроме ежедневных прогулок по Оберланду и купания на острове Дюне, ничто не отвлекало Вернера от работы, и она продвигалась быстрее, чем в Гёттингене… Недаром Вернер на Гельголанде учил наизусть стихи Гёте из «Западно-восточного дивана». В том романтическом состоянии духа, в котором он встречал рассвет на скале у моря, наверняка в памяти всплывала строка из стихотворения этого сборника «Святая тоска» («Selige Sehnsucht»): «Умри и стань (другим)» («Stirb und werde»)» (Эпизоды «революции вундеркиндов // Наука и жизнь. 2018. № 12).

В итоге Гейзенберг вернулся с этой скалы в Северном море уже создателем математического аппарата квантовой механики… Необыкновенная эффективность скуки в стимулировании мозга ученого!

Но скука может, с другой стороны, служить и своего рода предохранительным клапаном, защитной реакцией. Вот, например…

Нобелевский лауреат Петр Капица в докладе на заседании Лондонского Королевского общества в 1966 году вспоминал о своем учителе, выдающемся английском физике-экспериментаторе Эрнесте Резерфорде: «Своеобразный характер мышления Резерфорда легко можно было видеть: чтобы он слушал с интересом (а по его выразительному лицу сразу было видно, слушает он с интересом или скучает), надо было говорить только об основных фактах и идеях, не вдаваясь в технические подробности, которые Резерфорда не интересовали».

Или взять хронотоп Исаака Ньютона. Островитянин, который никогда не был на берегу моря. Да и вообще – никогда не выбирался из Лондона дальше чем на 100 км. Скучно! Скучно даже представить себе – прожить всю жизнь в пространстве, ограниченном радиусом 100 км... А сэру Исааку не было скучно, все пространство для него было чувствилищем Бога. Этим он объяснял, кстати, и мгновенность распространения гравитационного взаимодействия в Природе. Предварительно оговорившись, правда, что, мол, hypoteses non fingo («Гипотез не измышляю»). Кажется, именно об этом толкует главный герой романа Владимира Набокова «Ада» – Ван Вин: «Я знаю, что релятивисты, оболваненные своими «световыми сигналами» и «путешествующими часами», пытаются ниспровергнуть идею одновременности на космической шкале, но давайте представим себе гигантскую ладонь, большой палец которой касается одной планеты, а мизинец – другой. Неужели она не будет касаться обеих планет одновременно, или тактильные совпадения еще более обманчивы, чем визуальные?»

Вот и бизнесмен-меценат-дилетант Фридрих Энгельс называл Ньютона «индуктивный осел». Мол, скучно же всю жизнь заниматься цифирью, кропотливо собирать результаты экспериментов в «кучку»... Кстати, Петр Капица отмечает, что «мысль Резерфорда была ближе к индуктивной». Между Ньютоном и Резерфордом в этом вопросе вообще можно провести аналогию. Ньютон считал звезды (вернее, изучал великолепно монотонные астрономические каталоги и таблицы); а Резерфорд – сцинтилляции в результате ядерных столкновений («Smash the atom»).

Нисколько не уступает этим двум великанам физики и «скучная» работа лепидоптеролога Владимира Набокова в гарвардском Музее сравнительной зоологии. Будущий автор «Лолиты» и «Ады», перебравшись в 1940 году из Европы в США, шесть лет возглавлял оригинальные исследования северо- и южноамериканских бабочек. За эти шесть лет он препарировал под микроскопом гениталии 1570 бабочек – то есть примерно 261 операция в год; если исключить академические каникулы – по одной в день. «Сам этот перечень наводит на мысль о ра­боте на износ, и впечатление усугубляется, когда просматриваешь объемистые папки, лопающиеся от сотен тщательных, любовно прорисованных и раскрашенных изображений крыльев и гени­талий бабочек; это рисунки, сделанные и для личных исследова­тельских нужд, и для иллюстраций к статьям. Каждая мельчайшая ресничка на крыле бабочки отображена с той же тщательностью, что и самый яркий узор крыла», – восхищен Стивен Блэкуэлл, профессор университета в Ноксвилле (США), автор книги «Перо и скальпель. Творчество Набокова и миры науки».

В одном из научных споров такой же дотошный статистик-лепидоптеролог счел недостаточно достоверным метод статистического анализа, которым Набоков пользовался в своей работе. Набоков на это заметил: «В конце концов, естествознание ответственно перед философией, а не перед статистикой».

Даже трудно представить, что сказал бы, узнав такое, Фридрих Энгельс! Вряд ли он ограничился бы в отношении Набокова просто «индуктивным ослом». Зато мы с большой долей вероятности знаем, как ответил бы ему Набоков, который называл подопечного Энгельса, Маркса, «популярным автором исторических пьес»… 


Читайте также


«Дурман» науки

«Дурман» науки

Александр Самохин

Дробление полученных результатов, чтобы опубликовать больше статей, как защитная реакция ученых

0
354
Концентрация интеллекта и новаторства

Концентрация интеллекта и новаторства

Георгий Соловьев

Как Московская область раскрывает свой научный потенциал

0
2893
Маховик шовинизма в науке набирает обороты

Маховик шовинизма в науке набирает обороты

Алексей Фененко

Отечественным исследователям приходится забывать о всемирной республике ученых

0
2568
Мир надлунный и подлунный

Мир надлунный и подлунный

Алекс Громов

Новое издание виднейшего мыслителя средневекового Востока

0
1953

Другие новости