Лев Пирогов Сначала заборы расцвели странными сообщениями: "Евгений Миронов - Идиот", "Владимир Машков - Идиот", "Ольга Будина - Идиот"... Затем на месте тире проступило меленькими буквами - "в телевизионном романе". У худшей половины страны (которая еще пытается смотреть телевизор) начался праздник духа.
Пока сценарий праздника совпадал с виденным в детстве фильмом Ивана Пырьева, все было взаправду, только, разумеется, хуже, потому что вахтанговские манеры Яковлева и Борисовой как-то больше соответствовали нашим представлениям о невзаправдашнем XIX веке, а значит, были "реалистичнее". Но когда Мышкин с опрокинутым лицом бросился за санями и вместо привычных финальных титров начался "Петербург Достоевского" (странные встречи, нарастающее безумие), обнаружилось, что "телевизионный роман" отличается и от пырьевской недопостановки, и от латиноамериканских сериалов в крайне непонятную сторону.
Следовало ли разбивать медитативное, требующее интеллектуальной сосредоточенности зрелище на сорокаминутные порции? Скопированный по тексту фильм более всего напоминает оперу: застывшая в вынужденном бездействии массовка внимает выдвинутым на авансцену исполнителям арий и речитативов. В промежутках - бессмысленные проезды камеры по неприятно отмытым, как в адабашьяновской "Азазели", улочкам. О том, как режиссер проекта Владимир Бортко умеет снимать булгаковскую Москву, мы помним. Может, идея втиснуть Достоевского в формат телесериала возникла именно после пырьевской экранизации, насыщенной эффектными мелодраматическими ходами? Или в сериале просто удобнее продавать телерекламу? В любом случае дешевый сериальный формат душит съемочную группу, как некая ложная сверхзадача.
* * *
А может, дело в другом. Ведь Достоевский - сам по себе формат. Считается, что все его читали. А значит, все знают, что "было дальше" (для сериала это убийственно). Излишний пафосный нажим в репликах исполняющего главную роль Евгения Миронова слишком явно взывает к общей убежденности в том, что князь Мышкин - это не Форрест Гамп, забредший на святоотеческие страницы, а самый что ни на есть Иисус (проверено критикой). У Пырьева, кстати, эта убежденность выражалась в гриме Юрия Яковлева, позаимствованном из картины Николая Ге "Что есть истина?", - тоже смешно.
Это самое неприятное в восприятии классики - выводы предшествуют тексту. Считается, например, что именно Достоевский представительствует в мировой культуре от имени Русской Души. Заслуга, которой никак не могут простить Никите Михалкову. Потому что у того русские - странные, экзотичные, "как в зоопарке". А у Достоевского они... "такие же". Не внимание к русскому национальному характеру и самим же провозглашенной "почве", а "общечеловеческое, слишком общечеловеческое" сделало его мировым классиком. Европейцы читали романы Достоевского со смехом: "Смотрите, они, эти русские, низки, как мы, жалки, как мы!.." И эта мысль причиняла им удовольствие. За нее они возвеличили Достоевского, назначив его провозвестником модернизма, этой высшей и окончательной стадии европейской литературы. Достоевский стал для них началом конца. А для нас - нет. Ибо мы - да, жалки, да, низки, но не так, как они, - иначе.
Достоевский боялся смерти. Все его герои боялись смерти, пытались выжить вне смерти, а выжить и продолжить себя вне смерти, не соприкоснувшись с нею, нельзя. В результате "для себя" русский человек любит другое - Лескова, Шукшина, водку - и лишь только в анкете, если случается заполнить такую для въездной визы, пишет четко и разборчиво: "Любимый писатель - Ф.М. Достоевский". Все равно как рубли конвертирует.
