Размытый мазок городского лица

Грустный Хармс. Таким его видел Гринберг.
Иллюстрация предоставлена организаторами выставки

Хотя работы Гринберга есть, например, в Русском музее, все же больше им пока интересуются частные коллекционеры, а не музейные собрания. Широкой московской публике имя Владимира Гринберга (1896–1942) мало что говорит. Привезенные в Галеев-галерею «из собраний государственных музеев страны и частных коллекций» иллюстрации, наброски и штудии, портреты, натюрморты и, главное, ленинградские пейзажи – первая московская экспозиция этого художника.

Предыстория материала, показанного на нынешней выставке, вкратце такова. Сначала, в 1910-х, в Новой художественной мастерской Гринберг испытал сильное влияние Александра Яковлева. Так появились произведения (преимущественно портреты) скорее в классическом духе, с традиционным академическим вниманием к рисунку – их в 1917 году Гринберг показывал вместе с художниками «Мира искусства». От первого периода в экспозиции графика – портреты и натурные штудии. В то же время, по крайней мере отчасти с мирискусниками запала любовь к городскому пейзажу. И было от кого – вспомнить хотя бы «художника города» Добужинского.

Позже Гринберг увлекся пейзажем, и техника его поменялась. Он искал обобщенные черты «портрета» Ленинграда на протяжении 1920-х – начала 1940-х годов. Конкретные места («Мойка», «Нева. Дымы») лишены детальности, и тем не менее узнаваемы. Ленинград с его водой, парками и живущими в нем людьми – например, закутанными в шарфы детьми или выглядящими счастливыми – так странно! – в 1937-м двумя женщинами. Их очертания формуются огромными «неряшливыми» мазками. В которые бессмысленно вглядываться вблизи, зато при отдалении они обобщаются до такой степени, чтобы создать неконкретный, однако точный по настроению городской «портрет». Видимо, эти любимые им обобщенные черты нужны были для передачи вневременного тока жизни. Тот же принцип овладения образом вне пределов конкретности виден в крымских пейзажах. Гурзуф и Геленджик (которые Гринберг посетил в конце 30-х) – все те же зарисовки и впечатления на тему.

Правда, откликнулся живописец и на актуальную тему – в 1934-м он начинает серию «Новый Ленинград». На фоне безликой многоэтажной застройки по-прежнему снуют силуэты людей. Но эти новые городские декорации с однообразным ритмом темных окон на белых стенах не рождают по-настоящему интересной именно с точки зрения живописи темы.

Индивидуальные особенности конкретных лиц волнуют Гринберга куда меньше эмоционального тона изображений, даже когда речь идет о портретах. Так, образ Н.Б.Шанько держится на игре оттенков серого (которые здесь действительно заиграли – мастерство). Исключение среди портретов – ранний, еще периода влияния Яковлева (1916), «Портрет сестры Генриетты Гринберг». В его скульптурно-четких контурах некоторые видят параллели с будущим немецким движением «Новой вещественности», после опытов с изломанной формой начавшим возвращение к реалистической живописи. Из аналогий, выросших на родной почве, мне вспоминаются портреты Петрова-Водкина, также четкие и «граненые».

Ощущение непосредственности от произведений связано с привычкой быстрой работы за один сеанс, а пейзажи Гринберг и вовсе делал по памяти – гулял по городу с блокнотом для зарисовок, куда также вписывал замечания относительно цвета.

Ранняя и поздняя графика: натурные штудии и портреты, выполненные углем и сангиной, а также акварели (полукарикатурные «Корова» и «Автопортрет») и книжные иллюстрации (Николай Гарин, О.Генри┘). Живопись и фотографии. Это радует глаз. Но для полноты картины все же не хватает точных сведений относительно местонахождения произведений, которых тут нет. В смысле организации, вроде мелочь, но неприятная.