Дарья Курдюкова
Зрителей встречает инсталляция Ирины Кориной «Наглядные пособия». Фото со страницы музея русского импрессионизма в «ВКонтакте»
Проект «Изображая воздух. Русский импрессионизм» аккумулировал полторы сотни работ 70 художников из 75 музеев и частных собраний, заняв все три этажа Музея русского импрессионизма. В преддверии 10-летия, которое музей отметит в 2026-м, вызывавший и вызывающий споры вопрос, а существовал ли вообще русский импрессионизм, здесь считают решенным положительно. И переключаются на разговор о его русском акценте.
Термин «русский импрессионизм» разбирал еще в 1980 году классик искусствознания Дмитрий Сарабьянов, пусть этап импрессионизма в местных широтах и оказался смазанным. Хотя импрессионистический период прошли не только многие авангардисты, но и художники куда более традиционного склада, хотя в 1920-х его изучали и в ГИНХУК, и во ВХУТЕМАС, «критика 1910–1920-х годов не рассматривала русский импрессионизм как сложившееся явление». Об этом напоминает Ирина Вакар в каталожной статье, и ради ее текста стоило затевать не то что книжку, а всю выставку. Прочесть, убедиться, что все тормозящие разговор об автономном течении моменты как мешали, так и мешают даже авторитетнейшим специалистам, – и смотреть экспозицию, так сказать, в другом направлении.
Эпиграф пригласили придумать Ирину Корину, праправнучку Алексея Корина (в свою очередь, двоюродного брата художника Павла Корина), чей бульвар с резвящимися детьми показывают на выставке. «Наглядные пособия» – очень коринская по материалам, по складу работы инсталляция, здорово сюда вписавшаяся. Сакрально парящие в воздухе формулы, схемы, лучи света, представления о том, «что у света есть волновая природа, а не только корпускулярная, что есть потоки фотонов, – вещи, которые не могут объяснить чудо импрессионизма, но напоминают о законах природы, которые можно изучить и описать формулами». Одновременно тут вырастает беседка-башенка с витражами – оммаж любимым русскими импрессионистами дачам, с одной стороны, и академическим дачам – с другой. И еще инсталляция – отчасти воспоминание о детстве, когда папа художницы, занимавшийся ядерной физикой, вдруг увлекся живописью, поэтому все «было окружено мольбертами и красками», а в ответ на вечные детские вопросы об устройстве мира его друзья, физики и химики, всегда рисовали схемы.
Пленэризм, новые отношения со светом и цветом, высветление палитры, микс пестрых мазков в глазу смотрящего, воздух как самодостаточный участник живописного действа, случайные сюжеты, зачастую и вовсе бессобытийность, тянущие за собой опять же «случайные», часто фрагментарные композиции (сюда куратор Наталья Свиридова, в частности, подверстывает и увлечение рубежа веков японской графикой), приверженность этюдам – все это так или иначе отражено в выставочных разделах. Впрочем, перетекая друг в друга, они функционируют не столько как главы, сколько как тэги. Даром что импрессионистический привкус отечественная живопись сохраняла полвека – от наличествующего здесь Репина до отсутствующего Пластова, упомянутого в статье Вакар, – за бесспорно в этом вопросе главного, пусть качественно и неровного, все равно как был, так и остается Коровин.
Особенностью российских экзерсисов-впечатлений стал «серый» или «черный» импрессионизм. Идущий от градаций темных цветов, сейчас он интересен не столько коровинскими ночными бульварами, по-видимому, инспирировавшими это ответвление, сколько петербургскими видами Ивана Грабовского и Николая Дубовского, а еще самозабвенно плещущимися в воде «Гусями» Серафимы Блонской, пусть формально птицы и прописаны в другом разделе.
Несколько поколений живописцев с разными бэкграундами и чаяниями что-то брали из импрессионистической копилки и преимущественно шли дальше. Выставка интересна собранием картин, оставленных художниками на определенном этапе пути. Пока Александр Моравов живописует то материнские хлопоты и радости в смутных тонах, но с воздухом, то жизнерадостные астры на окне – а потом будет живописать «Заседание комитета бедноты» и «Подсчет трудодней». Борисов-Мусатов на излете 1890-х то рябью разноцветных мазков распределяет зелень по саду, то, имитируя пастельную фактуру маслом, выводит головку томной девы, – но в итоге запомнится совсем не этим, а фирменной приглушенно гобеленной палитрой символистских грез. Вот импрессионизм Грабаря, Тархова, Мещерина, в котором нарастает декоративность нарочитого свойства, а непосредственность иссыхает. Вот балерины Серебряковой, но за Дега обидно. Где у него внутренняя динамика, порыв жизни, у Серебряковой – лишь эротизм, в ее исполнении весьма претенциозный.
Сколько ни пиши уголки природы, провинциальных и столичных городов, интерьеры и окна, молочников и крестьянок, муз, жен, матерей, дам просто приятных и приятных во всех отношениях, но даже соседки с холстов портретиста Фешина выглядят немножко усмешкой друг над другом. И его размашистое маэстрийное письмо от салонности может не спасти. Пока миссис Крэг отставляет мизинчик от ложечки в фарфоровой чашечке, ее безымянная соседка — бестия с копной каштановых волос, с сигареткой в руке, любуется собой в зеркале (как сам Фешин, укрупнивший эту физиономию с задиристым выражением) — и берет от жизни всё.
Тут ведь как с людьми. Легкость либо есть, либо нет ее. Самыми убедительными на теперешнем импрессионистическом слете остались будущие авангардисты, свободные от академий и социальных запросов. (Логично, что следующий проект в музее будет о русских и французских фовистах.) Кончаловский написал архангельский порт с такими жаркими бликами, будто это заветный юг Франции. Машков в рыжеволосой натурщице позволил себе чувственную хрупкость, невообразимую в его будущей «мясистой» живописи с резкими интонациями. Но главный, конечно, Ларионов. Ленивые волы и верблюды рассмотрены колористически трепетно, но с такой жизнелюбивой непосредственностью, что остается только вторить Пунину: «Ничего лучше за последние 20 лет в русской живописи не было».
Предостерегая от бесконечного расширения русского импрессионизма, Ирина Вакар позже пишет, что в импрессионизме «есть равновесие субъективного восприятия и объективной реальности... А в России это случалось совсем не часто». (Может, кстати, поэтому не получалось согласиться с концепцией выставки «Передвижники и импрессионисты», прошедшей на рубеже 2017-2018-го в Пушкинском музее.) Импрессионизм, если вспомнить слова Дмитрия Сарабьянова о кубофутуризме в России, тоже стал «пересадочной станцией». Остался этапом, не вылившись в течение. Одни художники были слишком немолоды, другие слишком молоды и искали художественных новостей.
Импрессионизм – состояние. Непосредственность взгляда, отрешенного от вопросов, вообще счастливая расслабленность смотрения, счастье видения само по себе, – русскому искусству это давалось, мягко говоря, не всегда. «Изучать импрессионизм и быть несчастной нельзя», – писал Кустодиев дочери. В том-то и дело.
