«Висит и только ботами качает»

Итальянский литературовед, профессор Туринского университета, специалист по неофициальной советской литературе Массимо Маурицио (которого итальянцем не очень назовешь, ведь русскую поэзию он знает получше иного русского) в библиотеке центра современного искусства «Гараж» прочитал лекцию «Ремифологизация «бронзового» мира в творчестве Игоря Холина и Генриха Сапгира» – о поэтике и эстетике лианозовской группы.

Начал Массимо, что называется, танцевать от печки. Отметил, что после Октябрьской революции в советской России сформировался новый тип пролетарской интеллигентности, который в отличие от крестьянства не был связан с культурой прошлого. Произошло формирование, по терминологии Массимо, «культуры № 2», которой можно присвоить название «fakelor», то есть – фальшивый фольклор. Поэтика соцреализма, сформировавшаяся на этой почве, несла черты лакировки действительности, «окоченевшего», «одеревеневшего» языка штампов.

В этом контексте окраинные, «барачные» стихи лианозовской группы стали реакцией на фальшь литературы мейнстрима. По словам Массимо, стихи Евгения Кропивницкого – центровой фигуры лианозовцев – тоже своеобразный городской фольклор. С другой стороны, с эстетикой соцреализма их объединяет принцип ожидаемости и предсказуемости. Тем не менее документальный реализм лианозовцев вставал в неявную оппозицию к идеологизированной и утопичной литературе соцреализма.

Маурицио коснулся тонкостей поэтик внутри группы. Отметил, что, исходя из текстов, Евгений Кропивницкий сочувствовал своим героям, Игорь Холин же – нет. Славист также отметил, что в «барачном мире» Игоря Холина метонимично отражается целая Москва. В некоторых текстах он отметил структуру, схожую с детским советским фольклором – «садистскими стишками», которые обычно состояли из двух частей: зачин и итог – чем все завершилось.

Литературовед отметил: тексты лианозовцев характеризуются особым нонконформистским эстетизмом: в них мало о политике, власти; им свойственны лаконизм, запоминаемость. К стихам Игоря Холина он применил определение «лирика без лирики» и провел параллель, отметив, что тексты своей фотографичностью, застыванием и вопросом: «Ничего не происходит. Почему?» – близки к картинам Оскара Рабина. Были отмечены примитивизм, «эстетика неумелого письма», апофатичность – отрицание нормальных форм быта в пику «fakelor». Массимо отметил, что стихотворение Олега Григорьева: «Я спросил электрика Петрова:/ «Для чего ты намотал на шею провод?»/ Петров мне ничего не отвечает,/ Висит и только ботами качает» – максимально близко к фольклору: студентами оно передавалось из уст в уста, как народное творчество.

У Генриха Сапгира Массимо отметил языковой поиск, «способность описывать нечеловеческие состояния», подчеркнул, что в стихотворениях из цикла «Голоса» («Вон там убили человека…» и «Голоса на улице») поэт выступает как собиратель фольклора, что в этих «как бы стихах» фрагментарные реплики в поэтической оболочке носят антропологический, собирательный характер. В стихотворении Сапгира «Странная столица», несмотря на то что все происходит в определенном месте, по словам Массимо, Москва представлена как «эпицентр всего личного, близкого», некий утопический локус, где людям хорошо. Он отметил, что у Сапгира реальность всегда превращается в миф. Стихотворение «Умирающий Адонис» он трактовал так: происходит «обратная мифологизация», в которой москвич, принимающий Адониса то за латыша, то за еврея, сам, по сути, становится мифом, начало которому положила советская реальность. Один из выводов лекции звучал примерно так: если фальсифицированный фольклор инвертировать, все станет на свои места. Что ж, сложно сказать. Ведь это всего лишь предположение.