И ни птица, ни ива слезы не прольет

Елена Долгопят. Тонкие стекла: Повести и рассказы / Предисл. О.Аронсона. - Екатеринбург: У-Фактория, 2001, 368 с.

Этот сборник обладает всеми качествами, позволяющими избежать подробных рецензий, - тих, небросок, уравновешен, продуман и дружелюбен к интерпретаторам. Рассказы и повести - некоторые из них публиковались в "Знамени" и "Дружбе народов" - легко сцепляются между собой, темы плавно перетекают одна в другую, поезда катят по рельсам, автобусы и космолеты отправляются в рейс, трава растет, часы идут, время ждет, люди исчезают бесследно.

Разговор о текстах Елены Долгопят, казалось бы, не должен вызывать затруднений. Лабораторные опыты с массовыми жанрами, немного мистического реализма, гомеопатическая доза иносказания, недвусмысленные детали, сквозные мотивы. Основной рефрен - отчужденное прошлое: все то, что совсем недавно выдавало себя за жизнь, вгрызалось в плоть и кровь, а потом неожиданно распалось на несколько случайных фотографий. Неприкаянное прошлое кочует из рассказа в рассказ, заметает следы, настойчиво заявляет о себе и меняет хозяев:

"Вашу знакомую приняли за другого человека┘ В новом доме окружили любовью и заботой, показали старые фотографии, письма, вещи - следы прежней жизни. Насколько я могу судить, ваша знакомая выбрала новую судьбу. Очевидно, ей страшно вновь оказаться одной".

Критики, однако, предпочитают отзываться об этой прозе как о "странной", "необычной", "ни на что не похожей". Лапидарный хоррор про физика, увидевшего собственный силуэт на пороге забытого родительского дома, сложно принять за посткортасаровские штудии. Заглавную новеллу про загадочное убийство, которое не менее загадочный старик неторопливо расследует вместо уехавшей проведать томских внуков мисс Марпл, трудно счесть изощренной игрой в детектив.

Очевидно, что "Стекла" сделаны из какого-то более тонкого материала. Олег Аронсон в проницательном предисловии к книге предлагает называть этот материал повседневностью - травяной чай, тусклая лампочка, дача. "Картошка - по правую руку, по левую - сад: три яблони, вишня, флоксы у забора". Повседневность то заявляет о своих литературных правах вкрадчивым голосом Антона Павловича, то втискивает между слов несостоявшиеся, нереализованные, недорассказанные истории. Однако и здесь что-то не сходится. Елена Долгопят скорее наслаждается знаками повседневности, чем воспроизводит ее рваный ритм. Хотя сочетание теплого вечера, домашних пирогов, солнечных бликов с холодным, космическим прикосновением абсурда в самом деле кажется до нелитературной боли знакомым. Черная дыра, глобальная катастрофа, метро - "лучшее убежище мира". Ну, конечно:

"Она достала формуляр и вычеркнула книгу, затем выложила на барьер несколько номеров потрепанного журнала. Кажется, это была "Наука и жизнь".

- Здесь детектив и фантастика вместе, - сказала она".

Странное, отдающее металлическим привкусом будущее, вторгающееся в спокойный, устойчивый мир, - самое лучшее чтиво, какое только можно было раздобыть в советской библиотеке. Специфическая речь, то слишком ровная, то слишком неловкая, специфический язык, в котором "старина" - наиболее яркое воплощение разговорного стиля, а имена собственные отчего-то всегда выглядят неестественно, - все это напоминает о нем, о запойном чтении пестрых фантастических книжек. О том времени, в котором осталось и будущее, и прошлое. О той сумбурной реальности, в которой все перемешано - лицо библиотекаря, картинка с обложки, горячечное читательское воображение, мертвец в черном, наган, космодром, настольная лампа, цветение слив за окном. В этом бреду было что-то про "цветение слив". И про "ласковый дождь". И про "нас уже нет".

"Гроза прошла быстро. Выкатилось солнце, и все засверкало, и заискрилось, и заблистало┘ Сияние - вот как это называется. "И меня не будет, - подумал старик, - и солнце выкатится, и будет - сияние".