Алиса Ганиева Учиться судьбе у книг так же странно, как кушать пирог по зазеркальному методу – сначала разносить, а потом разрезать. Однако, говоря о литературе, неизбежно всплывает вопрос зеркального отношения буквы и жизни и извечный вопрос: кто кого копирует, человек отражение или отражение человека?
Искусство не просто создает настроение, как говаривал Уайльд, а вступает в кровнородственную связь с жизнью, постулируя и детерминируя порождающую себя реальность, упорядочивая то, что существует в немонтажированном хаосе. Извлечение смыслов и возбуждение экстатического восторга, впрочем, все более уступают эффекту дидактики. Писатель учит жить, прибегая к примерам простым, незатейливым, «неартистическим», ударяясь в излишний автобиографизм, сродный прозаическому нарциссизму.
Человек перестает выдумывать, так как накопление воображаемых формул не может сравниться с богатством окружающих вариаций. Литературу часто используют как медикамент, как психотерапевтическое средство избавления от негативных впечатлений или лекарство от амнезии, способное закрепить и многократно оживлять забытый эпизод.
Романтический ракурс, позволявший воспринимать поэтическое как истинное (чем творение прекраснее, тем оно вернее), исказился до антагоничного утверждения «чем истиннее, правдоподобнее, неприхотливее – тем прекраснее». Реальность, перешагивая за порог творческих трансформаций и воплощаясь в слове без должного изменения, как она есть, теряет свою магическую аффектацию, превращаясь в копию. Так что поэзия в широком смысле не творит мир, а корчится в подражательных ужимках. Активное созидательное начало искусства переходит в функционально иную плоскость пассивного воссоздания.
Вознесение красоты над жизнью грозило уничтожением художника от собственной фантазии. Противоположенный триумф нередактированной действительности над эстетизмом приводит к вторжению в наше сознание депрессивного, неверующего начала, отбивающего охоту к «непрактичным» и «пустым» аффектациям. Подавленные стремления внести в жизнь преображающий артистизм сублимируются в пороках и агрессии, выводя созидательные пути к черным выходам деструктивизма.
Новое интерактивное искусство, в котором реципиент, теряя мудрую созерцательность, превращается в соучастника, бесконечно набирая СМС-коды, чтобы изменить ход сериала или спасти выбывающего участника телевизионного шоу, является прямым копированием без приращения дополнительных означающих. Неприкрашенное отражение перестает таить в себе загадку, зазеркальный пирог начинает поедаться, как в жизни: сначала должен быть разрезан, а затем только роздан гостям.
Опрометчивость неизменного переноса из одной бытийной параллели в другую, из яви в явь, грозит обессмысливанием переносимого. Копирование жизни, лишенное прелести сотворенности, модифицирует артефакт в поделку. С другой стороны, чистая документальность, не претендующая на художественность, приобретает большее значение, как кристальная вода, отделенная от примесных цветных зараз.
