0
2306
Газета Полемика Печатная версия

03.03.2001 00:00:00

О таланте, алкоголе и конформизме

Лев Гинцберг

Об авторе: Лев Израилевич Гинцберг - доктор исторических наук.

Тэги: Олеша, память, писатель


НАДЕЖДА КОЖЕВНИКОВА опубликовала панегирик Юрию Олеше - статью "Сосед по "Лаврухе" (почему не по Лаврушинскому переулку?). Что ж, для этого есть некоторые основания. В 20-30-е гг. Олеша был одним из наиболее многообещающих советских писателей, его романом "Зависть" зачитывались, от него ждали новых бестселлеров. Но их практически не было, если не считать "Трех толстяков" - книги, адресованной преимущественно детям и подросткам, и некоторых опытов в области театра и кино (об этом еще будет речь впереди). Со второй половины 30-х гг. у Олеши появлялись лишь переиздания (посмертно изданная его книга, озаглавленная "Ни дня без строчки", не являлась цельным произведением, а представляла собой сборник разного рода эссе, заметок, воспоминаний и т.п.). Главная причина столь долголетнего бесплодия весьма прозаическая - пристрастие к рюмке. Надежда Кожевникова пытается дать другое истолкование, но ее аргументы, на мой взгляд, неубедительны.

Первое из утверждений Н.Кожевниковой, которые необходимо оспорить, - о том, будто Олеша никогда не кривил душой, не фальшивил. В союзники она привлекла Эммануила Казакевича, который тоже полагал, что в писательской биографии Олеши не было отступлений от правды. Я высоко ценю не только все написанное Казакевичем, но и его гражданскую позицию в тяжелейшие времена, я общался с ним лично, но в данном случае не могу согласиться с его точкой зрения. Причина - пьеса Олеши "Список благодеяний". В начале 30-х гг. она шла в театре Мейерхольда, и я видел этот спектакль. Сюжет был выдержан в актуальном во все советские времена духе "борьбы двух систем", и действие происходило в Москве и в Париже. Героиня, фрондирующая артистка Гончарова, полагает, что у советской власти есть два "послужных списка" - список преступлений и список благодеяний и первый по величине превосходит второй. Артистка уезжает во Францию (что само по себе неправдоподобно - в то время это мало кому удавалось), по-видимому, чтобы остаться там и сделать в Париже сценическую карьеру. Но на деле Гончарову ничего хорошего не ждет, ее там третируют, играть не дают. В изображении издевательств, через которые приходится пройти артистке, Олеша проявил завидную изобретательность, так что у меня даже сейчас, спустя десятилетия, сохранилось в памяти чувство неловкости.

Параллельно развивается интрига, связанная с белогвардейцем Татаровым, стремившимся привлечь Гончарову к участию в своих грязных делах. Однако героиня, насмотревшись на "этот Запад", коренным образом пересматривает свои взгляды. Теперь она уже считает, что советскую власть надо оценивать главным образом по списку ее благодеяний. И тогда Татаров убивает актрису.

Главную роль в спектакле играла прима мейерхольдовского театра Зинаида Райх; однако сгладить впечатление это не могло. Понимая это, Мейерхольд пытался развлечь зрителя вставными номерами; одним из этих украшательских эпизодов было выступление негритянского певца Вейланда Родда, жившего тогда в СССР. Но приспособленческий характер пьесы был очевиден. Напомню, что она была создана в период коллективизации сельского хозяйства и депортации на Север миллионов крестьян, а также сильнейших гонений на Церковь. Власти особенно нуждались тогда в апологетике своей политики.

Как мне представляется, Олеша никак не мог считать правдоподобными ни те небылицы, которые происходили с его героиней в Париже, ни столь молниеносное изменение взглядов Гончаровой под влиянием постигших ее там неудач. Олеша был тонко чувствующей натурой и не мог не видеть происходящего вокруг - и в одесский период своего творчества (это описал его близкий друг тех лет Валентин Катаев в рассказе "Уже написан Вертер"), и в более поздние годы. Но тогда придется признать, что пьеса отражала политические и эстетические позиции автора. Хочется думать, что это было не так.

Самому Олеше его творение очень нравилось. В марте 1931 г., когда "Список благодеяний" был принят к постановке, он записал: "Я уверен: пьесу я написал замечательную". И здесь вкус явно изменил мастеру слова - пьеса была слаба во всех отношениях.

Писательское молчание Олеши вызывалось, думается, вовсе не разладом с советской действительностью (сколько-нибудь веских доказательств этого нет), а прежде всего приверженностью к бутылке. Это знали все, кто общался с ним, но не только они. Мне также довелось видеть Олешу в пьяном виде, и, поверьте, это было очень тягостное зрелище. Сама Н.Кожевникова свидетельствует, что нередко ему не в чем бывало выйти из дому. И никак нельзя согласиться с Н.Кожевниковой, полагающей, будто Олеша сознательно отказался от благополучия, которым пользовался в 20-30-е гг. Это миф, не более того. Причем один из лейтмотивов ее статьи - противопоставление "гордой нищеты" материальному благополучию - выдержан в духе эпохи военного коммунизма. Но если талантливые творцы, произведениями которых зачитывались миллионы, жили нормально (и не более того - ведь оценивали-то по советским меркам), то корить их не за что. Другое дело, когда роскошествовали советские бонзы, чья деятельность приносила народу не пользу, а вред.

И тут необходимо коснуться фигуры Валентина Катаева, которому в статье "достается" больше всех - и не только за достаток. Автор явно противопоставляет Катаева Олеше и при этом безоговорочно отдает предпочтение последнему. Это не очень понятно: если иметь в виду апологетику режима, то здесь пальма первенства безусловно за Катаевым, который всегда был горячим сторонником советской системы, для творчества же Олеши "Список благодеяний" скорее исключение. Но не в пример многим другим советским писателям Катаев был чрезвычайно талантлив, его книги принадлежат перу подлинного мастера. Непонятно, откуда такая жесткость суждений - даже если отвлечься от того, что Н.Кожевникова выросла на глазах Катаева, а ее отец был его другом (и, добавим, единомышленником - оба принадлежали к числу убежденных конформистов, хотя, насколько известно, за Катаевым не было таких "подвигов" приспособленчества, как за Вадимом Кожевниковым).

То, что говорится в статье в связи с Катаевым о Бунине, по меньшей мере мелко; мнение же Катаева, что для великого писателя нет ничего страшнее отсутствия читателей, совершенно справедливо - Бунин действительно не имел в эмиграции того, в чем более всего нуждался. А если говорить о тиражах книг самого Катаева, то какой смысл стращать давно умершего писателя сокращением тиражей, происходящим или могущим произойти в наши дни? Могу уверить г-жу Кожевникову: Катаева будут издавать еще долго. У него были не только книги "За власть Советов" и "Маленькая железная дверь в стене", но и тот же "Святой колодец", и "Алмазный мой венец", и "Трава забвенья", и "Волшебный рог Оберона", и потрясающий рассказ "Отче наш", и многое другое. Учился же Катаев именно у Бунина (с которым Кожевникова старается его столкнуть), и последний высоко ценил вещи Катаева, несмотря на коренное расхождение во взглядах. Бунин выше всего ставил талант и, когда обнаруживал его, отодвигал в сторону все остальное (вспомним его восхищение "Василием Теркиным"). За талант можно простить многое, тем более что в советское время мы вынуждены были мириться с засильем на писательском Олимпе множества бездарей и посредственностей, большей частью именитых.

Мне посчастливилось встречаться с Катаевым (в том числе и "на Лаврухе"), и я знаю, что и он вовсе не был чужд спиртному; но ничего подобного тому, что произошло с Олешей, с Катаевым не случилось. Он и в преклонных годах сохранил способность писать ярко, с блеском. А если касаться истории их взаимоотношений с Олешей, то ведь именно Катаев первым из одесских писателей обосновался в Москве и затем "вытащил" из Одессы Олешу, Багрицкого и других товарищей по перу, помог им утвердиться в столице. Никакой вины Катаева в том, что он преуспел больше Олеши, нет; просто он работал более целеустремленно (и меньше пил). В последующем пути их разошлись; известны недоброжелательные отзывы Олеши о Катаеве. Но вот в вышедшей не так давно книге дневников Олеши есть запись о Багрицком, сделанная в связи со смертью поэта, который был в Одессе его первым и наиболее близким другом (кроме того, они были женаты на сестрах). Запись в этой "Книге прощания" не просто сухая по отношению к безвременно ушедшему другу, а даже неприязненная к нему. Нельзя не признать, что в жанре воспоминаний, особенно касавшихся одесского детства, Олеша был чрезвычайно силен. Но в дневниковых записях такого рода наиболее отчетливо проявлялся его эгоцентризм, свойственная ему гипертрофия собственной личности.

По-видимому, из той же книги Н.Кожевникова взяла запись Олеши, относящуюся к 1946 г. и долженствующую послужить свидетельством его "диссидентства". Эта запись вызывает целый ряд вопросов. Почему в одиозном свете фигурирует Федин, который в то время (и еще много лет после того) не участвовал в руководстве Союза писателей и не вызывал таких нареканий, как впоследствии? И кто такой Яков Данилевич, фигурирующий в паре с Алексеем Сурковым? Все это, скорее, смахивает на ребус и вообще выглядит очень бледно. И вообще противопоставлять Олешу другим писателям так, как это делает Н.Кожевникова, попросту бессмысленно.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Владимир Путин подтвердил устойчивость Вячеслава Гладкова

Владимир Путин подтвердил устойчивость Вячеслава Гладкова

Татьяна Астафьева

0
1820
В аэропорту Сочи станет прохладнее

В аэропорту Сочи станет прохладнее

Андрей Гусейнов

Воздушную гавань оснастили новым климатическим оборудованием

0
1669
Абсолютный Chekmate

Абсолютный Chekmate

Дмитрий Литовкин

МАКС и Военно-морской парад в Петербурге показывают вектор развития

0
3687
Черная суббота князя Боргезе

Черная суббота князя Боргезе

Владимир Щербаков

Как торпедный катер «Д-3» одним ударом сократил итальянский флот

0
8753

Другие новости

Загрузка...