Что можно и чего нельзя

Сегодня все чаще можно услышать слова про то, что в России то или это нельзя. Самый истрепанный пример – «Код да Винчи». То ли в связи с этим фильмом, то ли вне зависимости от него, официальный представитель одной из традиционных в России конфессий уже предлагает обсудить кодекс журналистской этики, которого надо будет придерживаться, касаясь религиозных вопросов. Ощущение складывается, будто бы все уже озабочены одним-единственным – не нарушить чужого религиозного чувства, и всячески демонстрируют свою политкорректность.

Новости проката «Кода да Винчи» больше напоминают хронику боевых действий. Одно из последних донесений с «фронта»: в Орле на улице Ленина возле кинотеатра «Победа» на 2 июня была запланирована акция протеста под названием «Коду да Винчи – патриотический бойкот», на самом же деле – аутодафе с показательным сожжением книги Дэна Брауна «Код да Винчи». По сообщениям информагентств, акция эта организована одной местной общественной организацией с благословения архиепископа Орловского и Ливенского Паисия. По словам представителя общественной организации, очередной массовый конвейерный продукт голливудской киноиндустрии разрушает традиционные духовно-нравственные ценности жителей Орловщины и всей России.

Самое время поговорить о том, что кое-что из уже «опробованных» произведений искусства будет, прости Господи, покруче этого самого «Кода┘». Как повезло, например, Умберто Эко, который проскочил до нынешнего взрыва политкорректности со своим «Именем розы», где ведутся дискуссии на тему, смеялся ли Христос и имел ли что-либо в личной собственности. Да что там Эко?! А Достоевский? А Пушкин, Толстой?..

Политкорректность следует признать замечательной выдумкой конца ХХ века. Только в России, сдается мне, в начале ХХI века эта самая политкорректность является оборотной стороной нетерпимости. У нас ведь, стоит вспомнить, даже неразрешение гей-парада тоже объясняли нежеланием ранить чувства верующих людей. Парадокс: наша политкорректность сильно отличается от, скажем, европейской, позволяющей куда больше, границы которой шире. Я бы больше сказал: их «нетерпимость» невообразимо шире нашей «толерантности».

При нынешней нашей моде на мюзиклы невозможно представить, например, идущим не то что в Орле, а в Москве мюзикл «Продюсеры», с успехом идущий в Лондоне. Причем не один год.

Дело в том, что в этом мюзикле что ни сюжетный поворот, то вызов политкорректному сознанию. Судите сами.

Нью-Йорк, 1959 год. Бродвейский продюсер Макс Бьялисток (как можно догадаться, еврей, последние сомнения развеивает внешний вид героя) уговаривает своего скромного, безотказного бухгалтера Лео Блума (той же национальности) провернуть блестящую аферу. Всего-то и надо – под обещание невероятных процентов собрать деньги на намеренно провальную постановку. Они обращаются к одному неонацисту, чтобы с его помощью «соорудить» нечто под названием «Весна для Гитлера». Не сразу доверяясь пройдохам-друзьям, этот самый наследник гитлеровских идей и соответствующей эстетики заставляет продюсеров не только петь хором нацистские гимны, но даже надевает им на руки свастики. Следующий продюсерский ход: для игры в своем мюзикле они решают набрать не профессиональных актеров, а направляются на кастинг в обыкновенный гей-клуб. И т.д. Стоит ли говорить, что в итоге получается хитовый спектакль, а продюсеры попадают в тюрьму?

Не-ве-ро-ят-но! Невозможно представить московскую публику, смеющейся над пройдохами-евреями. Такой спектакль просто не дойдет до премьеры. У нас ведь, как известно, даже «Мою прекрасную няню», где в оригинале главная героиня – еврейка, «перевели» на украинский. Нельзя. Смеяться над неонацистами? Заставлять евреев петь их фашистские песни? Нельзя. Направо – нельзя. Налево – нельзя. Прямо?

Самое занятное, что в этом году в российский прокат, правда, на dvd, выходит фильм «Продюсеры», снятый по одноименному мюзиклу. С Умой Турман, Мэтью Бродериком и Натаном Лэйном. Ни слова протеста пока еще не прозвучало. Не знают, наверное, не слышали еще.

Но главное не протесты, их наличие или отсутствие. Главное – ощущение границ, сужающегося интеллектуального пространства. Когда внутренний цензор начинает подсказывать: такое у нас невозможно. Играть нельзя. Смотреть нельзя. Говорить об этом, выходит, тоже нельзя.

В этой связи на память приходит одно чрезвычайно неполиткорректное сочинение господина Достоевского, глава из «Карамазовых», его нелепая поэмка. В которой Великий инквизитор приходит в камеру к незнакомцу, узнав в нем Христа. В это самое время горят костры, в которых горят не книги – еретики, инквизиция контролирует всю – на нашем языке – аудио- и видеопродукцию. И Инквизитор говорит Незнакомцу: «Уходи, не мешай нам заниматься своим делом!»

Так вот герой Достоевского называет эту поэмку нелепой. Зря! Ничего нелепого в этой поэмке нет.