Крестный отец

Могила поэта была найдена в 2021-м.  Алексей Козлов. Портрет Николая Шатрова. 1970

Первые воспоминания о поэте Николае Владимировиче Шатрове. Мне 9 лет, я пришла на выходные из интерната. В комнате, у того самого окна, что выходит на храм, на диване сидел человек – красивый человек с копной черных вьющихся волос, синие глаза оттеняла чуть смуглая кожа. «Ты знаешь, кто я?» – спросил он. «Я твой крестный отец. Я о тебе молюсь», – не дожидаясь моего ответа, сказал он. Да, я видела этого человека на портрете, написанном папой в 1972 году.

Дружили родители с Николаем Шатровым с начала 60-х. В семейном архиве сохранились пожелтевшие страницы интервью моей мамы – Дины Яковлевны Безруковой, старшего научного сотрудника Третьяковской галереи. Она готовила текст для радиопередачи с поэтом. Вот несколько отрывков из него. «Давно ли начали стихи сочинять?» – «Да почти как родился! Я их всегда и всюду пишу, иначе не могу. В детстве меня мама часто брала в театр на спектакли, она в прошлом актриса. Так вот, когда я стоял там, за кулисами, среди громадных занавесей, и слышал непонятные мне тогда, маленькому ребенку, звуки шекспировских монологов, мне думалось, что это язык, каким должны говорить все, когда вырастут, и я сам тогда же складывал таинственные для меня слова, радуясь их фантастическому звучанию. С тех пор как научился писать, стал записывать то, что сочинял. В годы войны в эвакуации в Казахстане печатался в областной газете «Прииртышская правда» и даже одно свое стихотворение решился послать в Москву поэту Борису Леонидовичу Пастернаку. Как я был счастлив, когда получил ответ и бандероль от него с большим томом гетевского «Фауста» с надписью для меня «Вместо напутствия!». Позднее, когда я уже учился в Москве в Литературном институте, мне приходилось не раз встречаться с Борисом Леонидовичем и беседовать с ним».

«А что вы считаете главным, основным в процессе своего творчества?» – «…Пушкин – мой учитель вовеки. Помните, у него в стихотворении «Эхо»: «Ты внемлешь грохоту громов/ И гласу бури и валов…/ Таков и ты, поэт». Я тоже как эхо – не могу не откликаться на то, чему свидетель. Я верю, чувствую, знаю, что каждое подлинное произведение искусства умножает сумму добра в мире и тем самым укрепляет братство между людьми. Угрозы мирового разрушения мне представляются бескрылым шабашем зла. Верить, что тьма восторжествует, и писать стихи невозможно для меня. Каждый художник, достойный этого имени, – как бы светоборец, и его назначение противостоять силам хаоса, войны, разрушения своим творчеством.

«Уже заправлены моторы,

Готовые рвануться в ад,

И зеленеют семафоры,

И рельсы тоненько звенят.

Уже подсчитаны ресурсы,

Завинчен стратосферный люк,

Ракета не собьется с курса,

Описывая в небе крюк.

Уже наглажены знамена,

Подкованы носки сапог,

И ног солдатских миллионы

Пылят по тысячам дорог».

Как современно звучат эти строки! И как актуально звучит призыв к каждому художнику быть светоборцем, противостоять силам хаоса и войны!

Дружба, друзья многое значили в жизни поэта. «Он так любил людей! Он находил в каждом такие интересные черты! Он приподнимал всех людей на какие-то котурны. И люди начинали видеть себя совсем в другом свете. И к себе сами относились уже как-то по-другому... на слова были осторожны и в проявлении чувств. Он внушал им такую цензуру внутреннюю: как они должны быть хороши в глазах других людей! Он надевал на меня изумрудные очки. И я начинала жить в мире полных метафор. Сам Николай Владимирович был живой метафорой. Он, конечно, на обыкновенного человека был не похож», – вспоминала о Николае Шатрове его друг – писатель, поэт, журналист Кира Ткаченко.

Николай дарил друзьям тепло своей лучезарной личности, многим из них посвящал свои стихи. И они отвечали ему своей любовью. Замечали друзья в поэте и провидческие дарования. Они касались не только тем, связанных с судьбой любимой родины – России, но и с судьбой конкретных людей, и с будущим самого поэта. Так, Лилиана Сергеевна Шехова говорила о том, что Николай Шатров предсказал ей карьеру профессиональной певицы, когда она и думать не думала, что всю свою жизнь посвятит Большому театру. Певица оставила воспоминания о поэте. Приведу из них несколько отрывков с небольшими сокращениями. «Одной моей знакомой Коля говорит: «Вы будете жить за границей». Спустя 10 лет она выходит замуж за француза и уезжает в Париж. Помню сцену: Коля спокойно смотрит в лицо девушки, берет ее руку и спрашивает: «Вы не боитесь правды?» – «Нет», – отвечает розовощекая, брызжущая здоровьем девушка. «Дорогая, через два года вы умрете…» Мы смеемся – слишком велико несоответствие, но проходит два года, девушка ушибает колено, саркома, и Коля сам идет за ее гробом. Непонятно и страшно… В те годы мы… жили только настоящим, в толчее, в состоянии «здесь» и «теперь», а Коля, по-видимому, мог отрываться от Земли и уноситься далеко-далеко, в иные миры, где Солнце и звезды другие. Он, вероятно, мог приблизиться к… единой космической точке… в которой сжимаются все пространства и все время и откуда он мог ясно видеть грядущее, и дальше, чем все мы. «Поэту жить осталось восемь лет», – говорит он сам о себе в одном из стихов. Или «здесь я умру», печально замечает он, глядя под гору на свое новое жилище. Все мы, друзья Колиной юности, обожали и буквально упивались Колиными стихами и просили постоянно читать и читать стихи. И он читал, читал и днем, и на закате, читал за полночь и на рассвете. Это были чарующие звуки чистоты и простоты, искренности и любви. Поэзия его великолепная, великая и гениальная песнь сердца, каким для нас и был он весь сам».

А вот что рассказывала о поэте его «королева» – супруга Маргарита Димзе, мастерица-кукольница, в чьи куклы играли все девочки Советского Союза: «Он часто рассказывал нам, как в детстве, глядя на оплыв горящей свечи, он вспоминал виденный им когда-то с высоты, как бы с полета, кратер Луны. Значит, душа его была очень древняя. Да, он сознавал, что снова существует, вернее, не он, а его душа, вновь воплощенная в теле. Я еще вспоминаю, как, по словам Николая, он в раннем детстве, лет четырех, боялся смотреть на небо, а если смотрел, то прикрывал глаза ладошкой руки, боясь, что на него упадет небо. Так ощутима для него была твердь неба с ее обитателями, бесплотными силами. Коля-ребенок это чувствовал. Ведь мы знаем, что дети, живущие в вере, суть ангелы, им дано понимать в эти годы язык птиц и зверей».

Николай Шатров считал Пушкина своим учителем.  Иван Айвазовский, И.Е. Репин. Прощание А.С. Пушкина с морем. 1877.  Всероссийский музей А.С. Пушкина, СПб

О поэзии Шатрова Кира Ивановна говорила так: «Это поэзия не о духовном, не на евангельские сюжеты. Это духовность в чистом виде. Он выражал самую суть духовного. Это редкий дар. Всё в его поэзии проникнуто Богом. Он уже в 46-м году писал слово Бог с большой буквы». Как тут не вспомнить строки самого Николая Шатрова: «Когда ты истинный поэт,/ Тебе до истины нет дела./ Ты пишешь, потому что Свет/ Твое переполняет тело».

«Через стихи Николая Шатрова видно, что люди жили глубже, богаче, таинственней, чем написано во всех учебниках истории, которые ХХ век сводят к революциям, войнам, пятилеткам… Вот живет такой поэт, который в шестидесятые пишет такие глубочайшие религиозные стихи! Когда даже Пастернак боялся произнести какие-то вещи в своих стихах. Его же очень били за его религиозные стихи», – сказала в беседе с Кирой Ткаченко искусствовед, кандидат культурологии Ирина Языкова.

Отпевал Николая Шатрова отец Александр. За алтарной апсидой была вырыта могила. Но после проникновенного слова священника и последнего целования к настоятелю подошла церковная староста и сказала: «Хоронить у храма запрещено». Можно только догадываться, зная, на кого в те годы работали старосты, что запрет этот пришел сверху, и перечить ему отец Александр не мог. Как тут не вспомнить строки самого поэта: «Я памятникам негативен/ Гробница вскрытая пуста». Хоронить по-христиански больше было негде, да и средств у жены не было. Пришлось Маргарите кремировать мужа. Долго урну с пеплом поэта она хранила у себя дома. Кира Ткаченко вспоминала, как «королева своего короля» приходила к друзьям с авоськой, в которой находилась урна, ставила ее на стол хозяевам и говорила: «И Коленька вместе с нами». Вот так проходили чаепития. Позже она поместила урну в могилу к своим родственникам по материнской линии на Новодевичьем кладбище. С годами Маргарите становилось все трудней посещать кладбище. В пересказах путалась подлинная информация о месте захоронения. И – о чудо! Могила была найдена в 2021 году! После многочисленных попыток плиту с еле прочитываемой надписью «Шатров Владимир Николаевич» обнаружил верный поклонник творчества поэта – литератор Лев Алабин, многие годы навещавший Маргариту. Надпись выгравирована на уже существовавшей плите родственницы. И вновь всплывают строфы самого Николая Шатрова – стихотворение «Поэт милостью Божией».

Я не хочу лишь чудом случая

Раскрыться для мильонов глаз.

Стихи – природное горючее,

Как антрацит, как нефть,

как газ.

Наступят сумерки печальные

(Они уж, кажется, пришли…)

И будет чудо неслучайное –

Я вспыхну к вам из-под земли!

У Шатрова на родине, как писал друг его юности Рафаэль Соколовский, было «пять случайных прижизненных публикаций в газетах «Прииртышская правда» и «Ленинская смена» в Казахстане, в самаркандской газете «Ленинский путь» и в «Литературной России». Два стихотворения опубликовали анонимно за рубежом в 1962 году в «Новом журнале» (Нью-Йорк) под заголовком «Стихи из СССР». В интервью моей маме он сказал: «…я нередко занимаюсь переводами. В частности, в этом году вышла книга стихов народного поэта Якутии Элляя, где опубликован мой перевод его поэмы. Напечатаны также стихотворения в моих переводах классика грузинской поэзии Акакия Церетели, армянского поэта Авакяна и других». Но в целом по жизни переводческого труда, а вместе с ним и хлеба, было не так уж и много.

Первая посмертная публикация появилась в журнале «Континент» в Париже, правда, в ней было указано, что об авторе ничего не известно. В 1989 году на родине в журнале «Огонек» (№44) в «Поэтической антологии», которую вел тогда Евгений Евтушенко, опубликовали стихотворение «Каракульча», правда, в несколько отредактированном виде. В 1993 году в журнале «Новое литературное обозрение» Андрей Сергеев, получивший два года спустя Букеровскую премию за книгу «Альбом марок», напечатал три стихотворения Шатрова.

В середине 50-х Андрей Сергеев и Николай Шатров входили в поэтический неподцензурный властям кружок, получивший название «Группа Черткова». Было и второе название – «Поэты мансарды», так как встречались на Большой Бронной в доме №8 на последнем, 6-м этаже. Это была небольшая квартирка с балкончиком, где жила красавица хозяйка – студентка Института иностранных языков Галина Андреева. Балкончик выходил на западную сторону – «мансарда окнами на запад». Лидером поэтической братии был Леонид Натанович Чертков. Вскоре после его ареста в январе 1957 года группа распалась. Чертков был осужден на пять лет по ст. 58.10 (антисоветская агитация и пропаганда) за разговоры, осуждающие ввод советских войск в Венгрию в конце октября 1956 года.

Галина при нашей личной встрече говорила о том, что Николай в их кругу особо выделялся, стоял особняком. Дело даже не в том, что он был старше всех остальных. Индивидуальность его была особо яркой. Постепенно он начал делиться с хозяйкой мансарды размышлениями из своей творческой лаборатории. Вот что писал Николай Владимирович Шатров из Нижнего Тагила подруге, поэту Галине Петровне Андреевой: «Ассоциация, аналогия. Лет 45 тому назад можно было бы основать школу аналогистов. Хотя это не одно и то же – ассоциация и аналогия. Умирание рифмы в поэтике сегодняшнего дня проходит под знаком органического интереса к ней. Хлебников, Северянин – каждый по-своему любовались и играли рифмой, еще будучи у ней в подчинении. Маяковский сделал из нее домработницу. Пастернак женился на ней, опростил, одомашнил. Принцесса стала золушкой, обратное превращение. Мои стихотворные опыты – беззаконная попытка авантюриста, нарушающего естественный ход вещей. Разорившуюся принцессу я пытаюсь нарядить в платья прабабушек, перешитых в теперешнем вкусе. Вряд ли у меня будут последователи, ученики. Но мне всегда нравилось идти против течения. Талант оправдывает всё. А я продолжаю верить, что он у меня есть!

Рифма. Я умею писать без нее, но чувствую ее всегда и везде. Вот миниатюра последних дней: «Мне осталось на бульваре у фонтана взором женщин провожать/ Бойкой песенке Монтана неумело подражать./ И еще одно осталось – вспомнить твой поцелуй,/ Окрыленную усталость, устремленных к нему струй». Вот аналогизм в чистом виде. Всё органично вытекает в буквальном смысле одно из другого. Это не игра со сравнениями – бездушная аллегория. Это – живое. Конечно, с моей точки зрения».

Первый сборник произведений поэта с простым названием «Стихи» издал в Нью-Йорке в 1995-м его друг Феликс Гонеонский, эмигрировавший в Америку в 80-е. С собой он увез рукописи и машинописи поэта, бобины с его голосом, записанные на вечерах-квартирниках. В 2000 году Феликс издает уже в Москве небольшой сборник стихов «Переводы из себя». И вот в 2003 году выходит в свет в издательстве «Водолей» долгожданный сборник в 600 стихотворений, подготовленный Гонеонским! В 2004-м издан литературоведческий труд Геннадия Пархоменко «Рыцарь в неснимающихся латах, или Миф о неведомом поэте». В 2007 году я организовала выставку «Жили два друга», посвященную двум отцам – родному и крестному, умершим в одном, 1977 году, с разницей в три месяца. В 2011 году на основе собранного мной материала режиссер Наталья Назарова выпустила в свет документальный фильм «Если бы не Коля Шатров». А в 2014-м Рафаэль Соколовский издает, правда только в электронной версии, книгу «Земные сны Николая Шатрова» – первую биографию поэта.

Ушедшие в мир иной люди живы, пока о них помним мы, живущие на Земле. Настало время вновь вспомнить поэта!