Михаил Юдсон Михаил Гробман. Последнее небо. – М.: НЛО, 2006, 240 с.
Михаил Гробман – художник, не похожий на прочих, и поэт из стада вон. Самовитый, выламывающийся из рамок и маркировок, необщий выраженьями, вечно мартовский, гуляющий сам по себе под дождем на раскаленной крыше – вот Гробман.
Как Кьеркегор мечтал слыть «частным мыслителем», вне школ и систем, так Гробман бродит по выстраиваемому им тексту одиноким дервишем, элегантным, ироническим и раздумным. «Бессознательного у него нет, он все сознает», – ставит диагноз Елена Фанайлова в предисловии к свежей книге Гробмана «Последнее небо».
Под обложкой собраны его стихотворные конструкции почти за полвека – возник этакий поэтический дневник, педантично пронумерованный, с точной датой и местом написания, например: «8 июня 1960 года Москва Текстильщики». Причем нередко, следуя велениям Велимира (неоструганные доски Судьбы), эти архивные пометы обращаются в равноправные строчки творений: «Поют зеленые уроды┘ 29 июня 1963 года»; «И лишь земля там чует воду┘ 20 апреля 1964 года»; «И человек – венец природы теряет все свои доходы┘ 23 сентября 1991 года». Или, отдельно, очень читается, словно зачин: «На Оке под Тарусой № 347», хочется насвистывать.
Томик «Последнее небо» собран из двух подкниг: «Земля в зеркалах» и «Военные тетради». В первой из них – лирика, лирика по Гробману, и просто перечисление заглавий радует слух: «Эта белая лошадь так медленно ставит копыта», «Серебристые крылья плывут в золотой глубине», «В запотевших плодах ощущается тяжесть и зрелость», «Тяжелеют снега на холмах полуночной земли». Манера Гробмана вербально выражать свои виденья, свои чувства и чудеса – манера эта, в общем-то, смирна и приятна. Классич. русск. стих. Другое дело – о чем часто идет речь, об чем, так сказать, вы думаете, глядя на кирпич. Об ней, об ней, ребята. Мне, инстинктивному зигмундисту, которому даже в незатейливых незнайкиных рифмах «палка – малка» чудится траханье царицы, лирика Гробмана входит в душу по самое немогу.
А уж «Военные тетради» – это полный Гробман! Здесь стеб, разрастаясь, достигает последней стадии – мысль размягченно течет, как часы Дали, наступает приятственное искривление мозга, приходит осознание того, что единственно верное учение – хармсизм, «опоязанный» обэриутами, Василий Иванович, стукнувшись о землю, оборачивается Солженицыным, а обсценная лексика обретает особую ценность, словно игла в яйце.
Гробман, конечно, догматик, консерватор авангарда и андеграунда, старая тертуллианская гвардия: «Верю, ибо абсурдно», «Мы – миф», «Все течет, и это пройдет». Поистине – «он пишет стоя ходя едя и даже лежа на боку». Звероптицы и милые сердцу рептилии сходят с его картин в стихи. «Военные тетради», скажу с солдатской прямотой, – это зарифмованный Большой Хлопок, не элиотский всхлип, но гонговый Биг Бэнг, в них созидание разрушения, запрещение разрешенного, крест манифестам, спихиванье всех и вся и с «философского парохода», и с «корабля дураков».
Гробман пишет пером, как бы это поточнее – словно вырванным из хвоста у ангела. Его стихи (как, впрочем, и холсты) – этакие хворостины, которыми он охаживает послушных, благословляя гон и сшибку: «Дерзай, борзей, гоняй!» – вот славный Гробманов девиз. Недаром он – неизбывный «рядовой номер два семь пять ноль девять один три». Как телефон из прошлого: 275-09-13, эй, барышня, эх, Хронос, позвонить бы туда – в «26 декабря 1979 года Шарм-аль-Шейх»! Манихейство «военных» стихов Гробмана зернисто и очевидно: есть светлый мир, где мы, множественные Михаилы, море, мысли, мини-юбки и мрачное параллельное измерение плевел, «где в мечетях муллы завывают». И вместе им, естественно, не сойтись.
Как сейчас помню, пещерные люди, дабы взять верх в охоте или битве, должны были сначала нарисовать этого козла, пронзенного дротиком. И будет удача, звезда ляжет. Вот Гробман и рисует стихами, а заодно и камлает, заговаривает: «Араб, смирись, араб, побойся Бога, и подчинись еврейскому уму»; «Араб, араб, пошто стремишься к смуте┘» Цитирую по памяти – это строчки из ранних вещей. В нынешней московской книжке всего этого нет (о, корявый идол политкорректности!) – увы, увы┘ «Пошто?» – спросим и мы печально, из тель-авивского далека. Ведь «Военные тетради» – это отважные «сатанинские стихи» Гробмана, у них может быть мягкая обложка, но не мягкий вариант. Они инвариантны, как всякий настоящий текст.
Книга называется вроде бы грустно – «Последнее небо», но это же Гробман, и тут явственно просвечивает ухмылочка: «Не-е, не!» – еще напишем, еще увидим┘
