Андрей Мирошкин Советская история, кажется, перекопана исследователями уже вдоль и поперек. Уже вроде бы все «страшные» тайны времен СССР извлечены из-под спуда архивов и преданы публичности в виде разоблачительных статей и сенсационных книг. Секреты близки к исчерпанию, интерес читателя к реальным фактам прошлого стал ослабевать. Результат: в книгах (да и в фильмах) советское прошлое все чаще предстает в виде фэнтези.
Но в действительности неизвестные и неизученные факты не исчерпались. Просто кончилось то, что лежит на поверхности. И то, что связано с широко известными персонами – в первую очередь политиками, актерами. Однако подлинно драматические, невероятные истории случались и с обычными людьми, с теми, у кого на поверхностный взгляд ничего особенного в жизни не случалось. А присмотришься, и окажется, что скромная ленинградская переводчица-надомница «из бывших», собеседница Ахматовой и подруга Замятина в другой своей жизни – начальник угрозыска на железной дороге и агент-информатор НКВД с солидным стажем. И ее записки, хранимые в дореволюционном комоде, чудом уцелевшем в блокаду, – не какой-нибудь банальный дамский дневничок, а полнокровное литературное произведение, яркий человеческий документ, набросок увлекательного (и, увы, ненаписанного ею) романа.
Или окажется, что правоверный советский классик фантастики и приключений Александр Беляев – попович, семинарист, лицеист и присяжный поверенный, автор статей в газетах врангелевского Крыма. Сюжеты же своих романов, на которых выросло не одно поколение читателей в СССР, он черпал из Библии, богословских трактатов и французской конспирологической беллетристики. Даже в названии звезды «Кэц» Беляев зашифровал слово, переведенное с древнееврейского – хорошо знакомого ему, семинаристу, языка. И вопрос о том, умер писатель в голодном оккупированном Царском Селе или тайком ушел с немцами, благо жена имела шведские корни, оставался открытым для чекистов вплоть до середины 50-х годов.
В истории русской литературы и окололитературной жизни ХХ века полным-полно таких сюжетов. Нужно только, не довольствуясь поверхностным изучением биографий и творчества, копнуть глубже. Тогда и дневник «незнаменитой» женщины, и жизнеописание беллетриста, с которым вроде бы все ясно, станут увлекательнее иного романа.
