Мы – пионеры, а не акулы

Биографические и литературные «пересечения». Русские писатели и медицина (1820–2020). Очерки / Отв. ред. С.С. Кибальник, С.П. Оробий. – СПб.: ПетроБук, 2024. – 652 с.

Вошло не все, но если бы добавить столь же обстоятельный анализ подвижничества врача-писателя Викентия Вересаева или писателя-врача Михаила Булгакова (они, кстати, переписывались), книга увеличилась бы в объеме более чем вдвое. Не упоминаются Николай Амосов («Мысли и сердце»), Федор Углов («Сердце хирурга»), Юрий Крелин («Хирург») и другие, что свидетельствует: тема всеохватна и нуждается в дополнительных разработках.

Книга читается с интересом с начала и до конца, что неудивительно: здоровье и болезни (в основном душевные) человека находились в центре внимания Александра Пушкина и Николая Гоголя, Льва Толстого и Федора Достоевского. Этому уделено первостепенное внимание с добавлениями о том, чем они болели сами и как преодолевали болезни – в первую очередь духовным подвижничеством и литературным творчеством. Особое место занимает Антон Чехов, ему посвящено более трети книги. Ограничимся одной цитатой из монографии: «Чехов-писатель и Чехов-врач – это две социально-профессиональные ипостаси одной личности находятся в сложных отношениях взаимного дополнения и обогащения, но не прямого переноса одного рода деятельности на другой».

Пристальнее рассмотрим две фигуры писателей-врачей и одну группу писателей, преоригинальнейше относившихся к медицине, заранее извинившись за лапидарность и, так сказать, предельно субъективизированную избирательность – другие читатели могут избрать и иных героев книги. Начнем с обэриутов. Алексей К. Толстой, человек-богатырь по сложению, безмерно страдавший от множества болезней, которого можно назвать предобэриутом, так писал в «Медицинском стихотворении», посвященном любящему музыку его лечащему врачу: «Песни есть и мелодичнее, / Да и дудочка слаба, – / И врачу была б приличнее / Оловянная труба!» Остается добавить, что сия труба – это такой непритязательный инструмент, как (прощения просим) клистирная трубка. Как бы в пандан ему еще один поэт-озорник Николай Заболоцкий писал уже в более близкие времена: «Как хорошо, что дырочку для клизмы / Имеют все живые организмы!» Все же завершим более ободряющими стихами середины 1930-х годов близкого к обериутам Самуила Маршака: «Ешь, / Не спеша, / Пусть работают скулы. / Мы – пионеры, / А не акулы!» Призыв, признаемся, не потерявший убедительности и 90 лет спустя…

Что касается писателей-врачей, то правомерно обратить внимание на беллетриста, литературного критика и неуемного публициста Константина Леонтьева и эмигранта, получившего медицинское образование в Сорбонне, Василия Яновского. Леонтьев изучал медицину в Московском университете, отбыл на Крымскую войну, провел там сотни операций. Затем стал литератором, творения которого одобрял сам Иван Тургенев (наиболее авторитетный герой романов которого – врач Базаров), служил по дипломатической линии, заболел с угрозой смертельного исхода (как ранее Алексей К. Толстой), дал клятву стать смиренным монахом и стал им, но темперамент привел его к своеобразному антисмирению по отношению к «среднему европейцу». Все это известно и современным читателям, но хочется обратить внимание на то, что Леонтьев, как тогда говорили, не миндальничал, описывая болезни этого исторического персонажа. Так, он идентифицировал эгалитарно-либеральный прогресс с холерным процессом, говорил о необходимости гигиены будущего после изнурительной лихорадки настоящего и т.д. И даже уподобил эпидемическое помешательство своего времени придуманной квазимедицинской mania democratica progressiva (перевод с латыни, надеемся, не нужен). Апологетизировать такого рода философско-исторические признания этого политического мыслителя вряд ли стоит. Но и его острые социальные диагнозы, мимо которых, как говорится, без молитвы не пройдешь, игнорировать тоже не следует.

Более подробно хочется пересказать раздел книги о еще одном писателе-враче прошлого – Василии Яновском, а точнее, о его описаниях феномена зубной боли как эмпирического коррелята душевных мук. Этот молодой эмигрант первой волны, продолживший в Париже начатую в Варшаве литературную деятельность, признавал, что именно медицина в свое время помогла ему выживать в Нью-Йорке. Обо всем этом говорится в его мемуарах под названием «Елисейские поля», наполненных и философскими рассуждениями. Но в рассматриваемой монографии первостепенное внимание уделяется его повести «Челюсть эмигранта» (1957), герой которой Богдан меняет города – и при этом теряет зубы, а заодно уверенность в данной ему богом идентичности. «Боль в зубах или от удаления зуба, в том числе без наркоза, постоянно возвращает героя к двойственности жизни. Стоматологическая практика, зубные протезы смена молочных зубов коренными, разные манеры вырывать зубы – все это в оптике Богдана приобретает вес серьезных метафизических вопросов… «Восход солнца или стихи, любовь к девушке, прощение врагам, долг и жертву – это всякий переживает по-своему, особенно! А флюс у всех один». Вот такая цитата в цитате, напоминающая, по словам интерпретаторов творчества Яновского, некоторые моменты из «Записок из подполья» Достоевского.

Правильное напоминание. Достоевский был сыном врача и описывал зубную боль подпольного парадоксалиста, а Яновский фиксировал признаки, связанные с потерей зубов, парадоксалиста явного. И описывались они весьма квалифицированно, как свидетельствует помещенный в книге труд Яновского под названием «Анестезия». Одно только проведенное в ней сравнение этой медицинской процедуры со специальной теорией относительности Альберта Эйнштейна дорогого стоит. Герой Яновского по-разному теряет старые зубы в Турции, Франции, Испании и США и за разную цену (не только в денежном выражении) приобретет новые в свою челюсть. Которая все слабее цепляется за жизнь, поскольку эмигрант – в принципе странник и социально инородное тело. Как раз поэтому повесть привлекла внимание десятков критиков-эмигрантов, начиная с Георгия Адамовича.

Итак, книга о «медицинском тексте» русской литературы, о роли «патографического дискурса» (описаниях болезней героев произведений и их создателей) и даже «медицинской поэтике» не может не вызвать интереса. Остается надеяться, что научные разработки в намеченном в ней направлении продолжатся, а полученные результаты столь же доступно и увлекательно будут излагаться и для врачей, и для пациентов, и для заинтересованных читателей.