Петит

Боль и ярость

ПРО ПЕРВУЮ из этих двух книг "EL-НГ" уже писал, и мы даже цитировали один ее фрагмент как пример здравого смысла по отношению к историческим мифам. Вторая же книга еще интереснее, не в том, конечно, смысле, что один исторический период интереснее, чем другой. Этот интерес в другом - есть времена, неизбежно для нас эмоционально окрашенные. Они окрашены в красный цвет - цвет крови и большой общественной беды.

В этой книге с каждым описываемым годом нарастает драматизм, потому что война приходила к нам постепенно, пошагово, будто зловещая старуха, еще невидимая, поднимается по театральной лестнице, и вот она стучит в дверь и появляется. Совсем не такая, какой ее представляли все персонажи.

Ломаются привычные представления о мире, жизни и смерти. "Веселые танкисты Гудериана, загорелые гренадеры Гота и Клейста бодро катили мимо сотен дымящихся русских танков, дивясь прямолинейности примитивной русской навальной тактики, считая падающие с неба - обреченные с первого поворота винта - советские самолеты, издеваясь над неспособностью противника хладнокровно и грамотно сочетать броневую и авиационную мощь, осуществлять маневр, рассчитывать свои силы, употреблять их оптимальным образом. Этого не было - не помогали отчаяние Ворошилова и Буденного, крестьянское упорство Тимошенко, неукротимая ярость Жукова. Удивление вызывало лишь русское хладнокровие в одном - в готовности отдать свою жизнь". Вот, по сути, о чем эта книга.

Она не о том, как писались пакты и договоры, хотя они в ней подробно разобраны, она не о движении бронетанковых колонн по Европе, хотя эти движения там описаны. Она, кажется, о том, как медленно начинает двигаться народ, как он пробуждается, будто зверь в берлоге. Она про основы отношения к мирозданию, которые позволяют людям умирать.

Нет ничего хорошего в жертвенности на войне. Лучше, когда война бескровна. Лучше, когда ее нет вовсе.

Но то, что случилось в сорок первом, оказалось не только фактом военной или шире - мировой истории, это стало фактом национальной философии. Анатолий Уткин пишет об этом так: "Речь идет о неагрессивном, жертвенном чувстве. Для наших соотечественников было, есть и всегда будет легче умереть за свой мир, чем увидеть его поругание. Святость жизни уступает святости самопожертвования - это почти национальная религия".

Зыбкий момент стояния на краю, несколько недель, а может быть, дней осенью 1941 до сих пор еще не вполне осознан, он прикрыт поздней фанфарной радостью, барабанной дробью пропаганды. Может быть, он настолько трагичен, что просто не помещается в человеческое сознание.

Владимир БЕРЕЗИН

Новые цитатники

В ЭТИХ маленьких книжечках достоинства, как водится, являются продолжением недостатков, а недостатки - продолжением достоинств.

Под ликами Востока понимается исключительно то, что называется "исламский фактор". То есть иудеи, индуисты и конфуцианцы из первого рассматриваемого цитатника как бы вырезаны. Причем в него кроме аятоллы Хомейни, Муамара Каддафи, Саддама Хусейна и Мухаммада Абд Ра"уфа Ал-Кудваха Ал-Хусейни, более известного как Ясир Арафат, пробрались Беназир Бхутто и Зия Уль Хак.

Надо помнить, что мудрость вождей - штука сложная. Может, и не мудрость она вовсе, а просто фразы, сказанные по случаю, ради выгоды момента или просто стилистической фигуры. Часто смысл в них вчитан, вговорен миллионами повторявших эти слова. Иногда они звучат забавно, потому что время ушло, а фигура речи оказалась пустой.

Поэтому печально то, что цитаты не комментированы и не датированы. Нет, скажем, "Зеленая книга" Каддафи у нас раздавалась какими-то джамахерийскими культуртрегерами, но весь этот пласт пропагандистской арабской литературы тому типу читателя, который загадочно зовется "широким", неизвестен. Когда эти страны и движения были нашими союзниками, то изучение их идеологических штампов, во-первых, выставляло в неприглядном свете суть таких стран и движений, а во-вторых, в еще более невыгодном положении оказывалась наша отечественная пропаганда. Поэтому творчество ливийского полковника непосвященные знали только по цитатам из газеты "Правда".

Понятно также, что вместить в маленькую книжечку пухлые тома цитатников Великого Кормчего (которые, правда, распространялись в свое время китайцами на русском языке) тоже задача сложная. И опять русскому читателю это приходит без комментария и хронологии: "Мировой империализм и господствующая в Китае реакционная клика уже прогнили и лишены перспектив".

Про бумажных тигров в этой книжке. Но нет вот знаменитого афоризма "Винтовка рождает власть". Может, это не Мао сказал? Нет, все-таки - он. Нет и "всех цветов", что пускай расцветают. Много чего нет.

Итак, достоинства стали продолжением недостатков, а недостатки - продолжением достоинств. Недостатки - перечислены. Достоинства - в том, что эти книги все-таки есть.

Ева ПЕРОНОВА

Без Афгана

КОГДА уже подведены - вполне лихорадочно - итоги века, понимаешь, что любое справочное издание, что пишется заранее (а потом еще некоторое время переводится), не вполне полно. Однако не всякую неполноту можно объяснить скоротечностью событий. В этом довольно интересном томе обошлись без рассказа о действиях СССР в Афганистане. Ну не попала бы туда вторая чеченская кампания - ладно. Так ведь есть там и война в Заливе, есть Босния и Хорватия. Не говоря уж о череде конфликтов на Ближнем Востоке. Ну о роли зимы в спасении Москвы от гитлеровцев говорить не приходится. Про это многие пишут. Это навязло в зубах, и комментировать это неинтересно.

Впрочем, известный плюс в этом издании есть - это история войн ХХ века, увиденная с Западного берега, увиденная нашими противниками-союзниками и при этом дополняющая нашу картину истории, в свою очередь, традиционно неполную. Но уже по своим, исключительно нашим причинам.

Только вот изобразительный ряд в этой книге, однако, совершенно чудовищен. Фотографий много, среди них полно уникальных и весьма интересных. Но┘ Снимки невысокого качества, а подписи к ним могут ввести в заблуждение. Некоторые из них вполне подходят под народную фразу "Бой негров в темной пещере".

Ошибки, промахи, потери глазами Дейтона

ДЕЙТОН - один из наиболее цитируемых и популярных историков. Одна из причин - живой и внятный язык, сближающий повествование с популярной литературой. Вторая причина - использование фактов не то чтобы малоизвестных, а как-то не попадающих в фокус общественного внимания. Вменяемое отношение к причинам войны, традиционный (то есть не спекулятивный) подход, несмотря на порой парадоксальные выводы, - это и привлекает в книге Дейтона. При этом в разделе о войне на восточном фронте он вполне справедливо пишет: "Немцы были поражены тем, как безжалостно пехота Красной Армии штурмовала позиции, пытаясь одержать победу исключительно за счет численного перевеса. Большие подразделения двигались прямо на пулеметный огонь, а если атака захлебывалась, предпринималась другая - с тем же боевым построением, с той же тактикой, - а затем еще и еще. Русские командиры были готовы пойти на 80-процентные потери личного состава, чтобы захватить клочок земли, и стояли насмерть ради небольшой возвышенности, не имеющей тактического значения... Иногда перед наступающими солдатами на немецкие позиции или на минные поля шли в тесном строю шеренги штрафных батальонов или мирные жители, согнанные из окрестных сел и деревень. (О подобных жутких методах преодоления минных полей после войны советские генералы совершенно спокойно делились с военачальниками союзников. На Западе большинство людей просто не могли поверить в подобное.)".