Мытарства Марфы-цветочницы

П.Г. Проценко. Цветочница Марфа: Документальная повесть. - М.: Русский путь, 2002.

"Не забудьте меня, умирающей на чужой стороне, в глухой Сибири, в крутых горах...". Этими словами из письма Марфы Кондратьевой начинается рассказ о судьбе вырастившей семерых детей крестьянки из дальнего Подмосковья, осужденной по вздорному обвинению и погибшей в сталинском концлагере как раз в то время, когда ее сыновья сражались и умирали на фронтах Великой Отечественной.

В последние годы самым популярным направлением исторической литературы стало исследование форм "обыденной жизни". Многие издательства предлагают целые серии сочинений по "истории повседневности". Труд Павла Проценко вписывается в ряд подобных произведений. Обратившись к личным архивам и устным свидетельствам, он останавливается на внутренней жизни крестьянской семьи в 20-30-е годы XX столетия. Его интересуют как внешняя канва событий, так и динамика народного самосознания в трагическую пору "сплошной коллективизации". Среди героев книги - простые крестьяне, колхозная элита, мелкие функционеры. В одной из глав описывается судьба прокурора Голубченко, отправившего Марфу на верную смерть. Палач, санкционировавший аресты и пытки невинных людей, тупо служил государству. При этом он не был исчадием ада и даже оставил по себе хорошую память у тех, кто работал с ним в послесталинскую эпоху. Не случайно в создающемся сейчас заводском музее Ногинского хлебокомбината одно из почетных мест отводится бывшему прокурору.

Таковы парадоксы нашего времени: разговоры о возвращении исторической памяти плавно перетекли к заботе о сохранении советских традиций в худших изводах. Исследуя характерные черты поведения и особенности жизненных стратегий сельских жителей, автор внимательно отслеживает штрихи народного самосознания. Вот, например, муж Марфы видит пьяного доносчика: упавшего в грязную лужу председателя колхоза Архиреева. С трудом дается ему преодолеть соблазн - желание убить стукача. Впрочем, после войны того настигло нежданное возмездие: родная дочь выгнала папашу на улицу.

Марфа долгое время была старостой храма и, занимаясь изготовлением искусственных цветов, украшала ими иконы. Делала она цветы и всем желающим - кому на свадьбу, кому на похороны, а кому украсить в избе красный угол. Жила она, в общем-то, тихо, стараясь не вступать в конфликты. Но в силу того, что и в самые крутые годы она стремилась сохранять традиции и, например, организовывала молебны во время полевой страды, местные функционеры воспринимали ее как "диссидентку". В этом с ними, судя по всему, соглашались и большинство крестьян, чьи жизненные интересы постепенно стягивались к единственной заботе о хлебе насущном.

К сожалению, эту ситуацию диссидентства автор прописывает недостаточно ясно. Об этом приходится пожалеть, ведь она чрезвычайно любопытна. В самом деле, в какой момент человек традиции вдруг превращается в изгоя? И какая степень "традиционности" при советской власти была допустима, чтобы окончательно не выпасть из коллектива? Ведь и в колхоз Марфа вступила, и трудодни худо-бедно зарабатывала, и лишних слов старалась не говорить...

Главная вина героини повествования, и это явствует из доносов, заключалась в ее церковности. Вплоть до ареста Марфе в качестве церковного старосты удавалось сохранять от разграбления и поругания два расположенных неподалеку храма. Храмы, правда, оставались действующими только на бумаге, "служители культа" были репрессированы, а новых священников не назначали. И все-таки здесь иногда звучала молитва прихожан, теплилась надежда на возрождение прихода.

Документальная повесть Проценко имеет не только богатый исторический, но и художественный контекст. Невольно вспоминается солженицынский "Матренин двор", произведения "писателей-деревенщиков". По словам историка Евгения Рашковского: "Этот труд пробуждает в нас чувство духовной сопричастности тем людям и событиям, которые, казалось бы, безвозвратно ушли из мира, но каким-то непостижимым образом взаимодействуют с нами в контексте Вечности".