Михаил Юдсон Илья Бокштейн (1937–1999) – поэт. Родился в Москве, в 1972 году вырвался в Израиль, умер в Тель-Авиве, лежит на кладбище Яркон. Сейчас ему исполнилось бы семьдесят.
С детства страдал костным туберкулезом, но преодолел болезнь и окончил Библиотечный институт. Его диплом – это как бы вечный читательский билет. Всю жизнь его сжигала страсть – чтение (а потом и писательство). Постоянный обитатель Ленинки и Исторической, он штудировал труды по философии и литературоведению. Постепенно вошел в круг, в треугольный квадрат московских авангардистов. В 1961 году, в пору космоса и оттепели, выступил на площади Маяковского с речью о Светлом Грядущем (и как его достичь). Был немедленно арестован, получил «пятерку» и отправился отбывать срок в мордовские лагеря, в «солнечный город» Потьму. Освободившись, ютился с матерью в комнатушке коммунальной квартиры, писал «в стол», ни с кем не общался, ждал нового ареста – 72-я статья висела, как волчий хвост. Но число это – а Бокштейн по-хлебниковски преломлял числа – оказалось мистически счастливым: в 72-м же году его выпустили в Израиль. Это уже другой круг, иной Ров его земной жизни. Он жил в Яффо, пешком ходил в Тель-Авив, читал, писал, мыслил и пророчествовал. Жизнеописание Ильи Бокштейна еще ждет своего (или даже – своих) Нестора-апостола.
Я, увы, не застал его, не увидел и не услышал – поздно приехал, а сейчас, как говаривал герой Апдайка, «этот парень уже не в городе».
Но остались тексты, и вырастают книги, и стихи его цветут и вьются. При Илье вышел лишь один сборник – «Блики волны», раритет с первых же минут, толстый, приятный на ощупь и начинкой том, ротапринт написанного Бокштейном от руки и иллюстрированного им самим. Его рисунки на полях стихов наскальны – как на стенках платоновской Первопещеры. Он творец, создатель и классификатор удивительных тварей, ибо мир Бокштейна, поэта не от мира сего, наполнен существами странными, но милыми: мимфы, сюрды, псички, яхронты живут себе, щебечут, рычат и радуются.
Бокштейн – странник страниц, яффский дервиш русского стиха, «бомж Божий», не вторящий, но торящий тропу Велимира Будетлянина, ее присадки и ответвления. Читая свое, выкрикивал заветные строки, он, «телептицый горнист», запрокидывал голову, как бы звал дождь, пил небо – есть у него такое: «небохлеб».
Александр Гольдштейн называл его рукотворную вязь «поэтической метафизикой, написанной русскими буквами», и сравнивал с «Розой мира» Даниила Андреева: «Я думал: смерть – вершина пирамиды. Вижу: она – ее основание»; «Ждет меня смерть. Жду ее конца».
Некоторые воспоминатели, исследуя и ковыряясь, пишут о словесных удачах Бокштейна как о сонме случайных совпадений – якобы назойливая глоссолалия, хаотическое бормотание, в кварце которого посверкивает золотишко. Тут к месту снова помянуть Хлебникова: по нему совпадение – это «падение сов», птиц мудрости. Нет, ребята, случайно талантливо не бывает, никаких у Бокштейна совпадений не наблюдается, а есть непрерывный, изнурительно-сладостный труд разума и души.
Он, охотник за словами, мечтал, словив, не только снять шкурку, разъять, расколоть слово – этого мало, – но и с хрустом разгрызть еще и сам Бобок, первоатом звукосмысла, добыв первичное, изначальное зернышко праязыка, где «ядра – чистый изумруд».
Бокштейн – машина стиха, сложный малоизученный механизм, выдающий «на-гора» дивные, дикие, дольние, горние строчки. И жизнь им суждена – долгая.
