Палимпсест

Надежда Муравьева. Майя: Роман. – М.: Захаров, 2005, 272 с.

Про что книжка, станет ясно потом. Сначала главное: Надежде Муравьевой удался тот самый подвиг, который мы преждевременно приписывали Борису Акунину: она сплавила воедино авантюрно-исторический роман, «высокую прозу», и политический детектив. Итого пять.

1. История

1910 год. Убийство Столыпина. Похороны Толстого. Литературные кружки и журналы. Московские бульвары и улицы. Хитровка. Кокаин. «Соблаговолите телефонировать». Серебряный век. Прототипы.

Тайная поездка героини в Ясную Поляну отсылает нас к мемуарам Анастасии Цветаевой, а ее чудесное превращение в Майю Неми – к драматической судьбе Елизаветы Дмитриевой-Васильевой, вошедшей в историю литературы под именем Черубины де Габриак. Реальные исторические лица в книге упоминаются, но напрямую не действуют, что позволяет избегать фальшивости в духе «Александр Невский посмотрел в окно». Впрочем, вру – Бунин пишет героине романа пространные письма, а Бальмонт сидит с фиалками под столом, но оба делают это, как живые. Особенно, конечно, Бальмонт.

2. Авантюра

Юная провинциалка Ася, приехавшая в Москву учиться, влюбляется в таинственно и злодейски убитого поэта Юрия Полякова (не путать с современным прозаиком). Влюбляется прямо в церкви – на отпевании. Кроме этого она немного влюбляется в демонического Сигизмунда Галахова (на две трети Брюсов, слегка Волошин и отчасти Азеф). Обнаружив в Асе поэтический дар, Галахов придумывает ей образ таинственной танцовщицы-индианки – и они с оглушительным успехом дурачат всю читающую Россию «индианкиными» стихами. Потом оказывается, что Галахов причастен к смерти возлюбленного поэта Юры, да и вообще – человек нехороший. Чтобы вывести его на чистую воду, Асе приходится похищать письма, вскрывать замки, переодеваться простолюдинкой, мальчиком и совершать другие утомительные подвиги.

3. Проза

Профессиональная, без слабых мест, местами захватывающая, местами излишне старательная. Попеременная демонстрация экстремальных стилей («телеграфный», эпистолярный, «поток сознания») выгодно характеризует автора как искушенного мастера, но не добавляет жизни повествованию – скорее наоборот. Героиня прописана великолепно: ее внутренний мир, а также всё, что мы видим ее глазами, суть главные художественные достоинства романа. Неудачи начинаются там, где от реалистической достоверности приходится отступать к жанровым детективным условностям: например, сцена с консьержем и весь эпизод на Хитровке оставляют ощущение, «как будто другой человек писал». Дело тут не в «неровности письма», а в том, что детективу и психологической прозе присущи принципиально разные способы создания художественной достоверности. То, что в «чистом» детективе сошло бы за норму, на фоне добротного реалистического повествования выглядит фальшью.

4. Детектив

Ощущение некоторой композиционной шероховатости возникает из-за конфликта «детективной» и «филологической» линий. Автору ближе филологическая, читателю (предположительно) – детективная, поэтому сюжет развивается не по правилам – детективная завязка (подслушанный разговор Галахова со Смелицкой) отнесена аж в середину книги. Естественно, она не совпадает с завязкой основного сюжета (Ася случайно называется чужим именем). Не совпадают и развязки: Ася освобождается от магии чужого имени страниц за пятьдесят до того, как разоблачает убийцу. Детектив написан как бы поверх основного романа: превращение Аси в Майю и обратно связано с убийством Юрия Полякова фабульными обстоятельствами, но никак не единым конфликтом. Эти две истории можно было бы прочитать отдельно. Зато, как и положено в умной книжке, детектив оказался с подвывертом: в ходе расследования убийства само убийство куда-то подевалось. Умерший возлюбленный оказался бессмертным, а смертный умер.

5. Политика

Причиной геноцида возлюбленных оказались партнерски-конкурентные отношения революционеров с охранкой. В общем-то, без «политики» можно было и обойтись – получился смысловой перегруз. Надо было обойтись и без благоуханной темы «обижают евреев». По частоте употребления слов «жид», «жидок», «жидовка» книга превосходит «Тараса Бульбу». Это как-то чуточку несерьезно.

Ну и напоследок «немного юмора». Забавный маркетинговый ход придумало издательство, снабдив книгу послесловием, в котором видный специалист по литературе Серебряного века приписывает слова «мы увидим небо в алмазах» Пете Трофимову из «Вишневого сада». Спешите приобрести раритет – боюсь, что в следующем издании этого литературоведческого кунштюка уже не будет.