Эстафету надо передавать на бегу

- Сейчас я ни о чем таком даже думать не могу. Но в принципе я давно когда-то говорила и сейчас готова повторить: если Бог даст мне быть живой и здоровой, обязательно поставлю... Во всяком случае, постараюсь поставить еще одну, а если успею, то и не одну еще пьесу Чехова. Обязательно.

- Я к пьесам Чехова возвращаюсь по многу раз. В разных местах, в разные годы. Во мне какой-то импульс рождается внутри от прикосновения к Чехову. У меня же есть возможность выбрать и другие какие-то пьесы. Но когда я ездила раньше куда-то ставить (сейчас, к сожалению, не имею возможности уезжать из театра надолго), я все-таки бралась за "Вишневый сад" или "Три сестры", собиралась ставить "Чайку", что, думаю, еще обязательно сделаю┘ Я тоже не ко всему возвращалась. Меня много раз уговаривали, предположим, вернуться к удачному, как говорили, и судьбоносному во многом спектаклю "На дне", который я когда-то ставила. Мне никогда этого не хотелось. И даже если это не мой спектакль, не мною поставленный, как в случае с "Голым королем", о котором я подумала в связи с грядущим юбилеем "Современника", то мысль моя была: только чтобы это ни в коем случае не было ремейком. Я думала не о повторе, а о рождении чего-то оригинального. Пьесы же Чехова для меня - абсолютно живые, с годами не только не умирающие, а наоборот, становящиеся все более живыми и отвечающими или провоцирующими меня на те ответы, которых я не могла дать, положим, раньше. Или - на вопросы, которые не возникали у меня в такой степени, как сегодня. Возникали другие вопросы, и я ставила с другими акцентами. Лет пять тому назад я уединилась с "Войной и миром". Уехала за город на две недели. Естественно, это не было свободное чтение, я это делала для чего-то, но, к сожалению, это "для чего-то" не дало практического результата┘ Я была поражена, что меня возбуждали и более всего интересны оказались те вещи, которые раньше проходили фоном или, во всяком случае, не были столь важны. То же самое происходит у меня с пьесами Чехова. Принцип своего решения я оставляла, но всегда это был совершенно другой спектакль. Когда я в нью-йоркском университете ставила "Вишневый сад", руководитель их театрального департамента сказал мне, что у меня будет 18 человек, один из них - черный. Я спрашивала его в письмах, какой это артист, что он играл, и у меня появился подлинный азарт, я решила, что это даст какую-то дополнительную реальность, дополнительный интерес, если у меня будет черный Лопахин. Это на самом деле было потрясающе! Вторая реальность возникала не от моего абстрактного замысла, а от живой фактуры актера. Когда он выходил на первый план и говорил: вы не пускали нас дальше передней - то наступала такая звенящая тишина, что было на самом деле страшно, потому что следующий его шаг был непредсказуем. Для меня пьесы Чехова - энциклопедия человеческих чувств, мыслей, отношений. Всего. Как никакие другие.

- Да ничего┘ Я вообще в принципе очень не люблю дистанционного отношения к классике, а к Чехову тем более. Когда я здесь, а Чехов где-то там, и это рождает определенный тон, определенное отношение к героям┘ И когда искусно или безыскусно осмеивали героев и отношения, мне это тоже не интересно. Мне интересно читать Чехова без дистанции, как будто передо мной - сегодняшняя пьеса. Они для меня тем и интересны, что я вижу этот созвук, абсолютное созвучие с тем, о чем думаю или о чем, как мне кажется, должны задуматься другие. Естественно, что для каждого человека это - повод. Для меня то, что Чехов назвал эту пьесу драмой, имеет совершенно прямой смысл: это - на самом деле драма. А чудаки там тоже есть, элементы чудачества есть и в самых драматических судьбах и людях. Соленый - как персонаж - дает поводы к этому┘ Хотя Соленый для меня - сильный сгусток человеческих страстей, чувств, слабостей. И силы, и безумия┘ Что понимать под чудачеством? Неординарность, неадекватность поступка и поведения. В этом смысле - да, но не в чаплинском.

- Со всеми. Когда Чехова спросили, в чем идея "Вишневого сада", он, как известно, сказал, что это - весь вишневый сад. Конечно, наиболее смысловые акценты, скажем, лежат на Вершинине, но мучащие меня вопросы - они во всем. В памяти, в совести, в способности в покаянии. Во всех┘

- Для меня это слишком важно. Это не значит, что я сумею победить ситуацию, то есть получу стопроцентный выигрыш на этой территории, но мои стремления в этом направлении - безусловны. Думаю, что и Ефремов пытался. Но не всегда это удается, не уверена, что мне удастся. Тьфу-тьфу-тьфу┘

- Может быть, я слишком идеалистически представляла это себе, но мне хотелось, чтобы те первооснователи, как ты их называешь, люди, которые сегодня еще в абсолютном расцвете сил, и своего творческого потенциала, чтобы они как бы передали эстафету┘ И чтобы случилось это в нынешнем году. Передать эстафету можно уходя, а можно на бегу, чтобы снова потом схватить и бежать дальше. Я думала, что так и получится. Мне хотелось, чтобы в этом году мы рисковали. Когда мы начинали, в нас тоже мало кто верил. Ефремову говорили: "Что это за новости?! Шептальные реалисты какие-то┘" И тоже не сразу Кваша стал Квашой, Гафт - Гафтом, Толмачева - Толмачевой, а Неелова - Нееловой. В том смысле и звучании, которое они сегодня имеют. Вернее не они, а мы, поскольку я себя не могу от них отъединить. Если бы тогда не рисковали, не поверили в каждого из нас и не дали сыграть, разве бы смогли мы стать теми, кем стали?! Для того, чтобы эстафету передать не трясущейся и немощной уже рукой, а на бегу, когда хотят выиграть состязание, нужно, чтобы и рука дающего была очень активна и желала эту эстафету быстрее передать, но и тому, кто принимает эстафету, надо тоже так натренировать свою руку и так хотеть победы и бежать к ней так, что┘ Наверное, это - очень непростой вопрос. И мысль моя, наверное, была слишком идеалистической. Хотя я от этого не отказалась.

- Наверняка говорят. Но что же делать?! Нет же такого, что они не играют, а кто-то в это время разобрал все их роли. Мне казалось, что и они должны быть счастливы, что их театр, который они родили, не умер или не умрет завтра. И мы должны подумать о том, кто завтра выйдет на эти подмостки.

- Я их и не скрываю. К чему я рассказывала про руки, передающие и принимающие эстафету?! (Смеется.) Это очень трудные были репетиции, очень трудный выпуск┘ Я даже аналога не буду вспоминать. Я его не знаю. Всегда я не только декларировала, но и пыталась претворять в жизнь идею обмена веществ в театре: без молодежи, без соединения с нею театр развиваться не может. И всегда мы брали молодых, всегда рисковали, давали работу и режиссерам, и артистам. И всегда мы были, я в частности, старше на сколько-то лет этой молодежи. Потом - другой, потом - третьей┘ Но очень круто поменялась жизнь. Театр же - не нечто, закрытое в скорлупе. Какие-то особенные моменты, наверное, бывают, но в основном театр - это чайная ложка из того океана, в котором мы живем. Я никогда раньше не пробовала взять и собрать в одном спектакле одну молодежь┘ Один, два, ну три, но так, чтобы все, разом┘ Может быть, поэтому раньше я не так это остро ощущала. Каждого в отдельности я очень люблю, могу назвать близким человеком, потому что для меня все артисты либо близкие, либо их нет вообще в моей жизни. Но нынешнее молодое поколение созрело, и выросло, и осмыслило себя и свое созревание в новых реалиях нашей больной страны. В их головах перепуталось очень многое, в частности, перепутались все приоритеты. Нет никаких авторитетов. Они часто путают свободу личности и понятия демократии с хамством, с отсутствием не только дисциплины, но и в чем-то рабочей морали. Я говорю о тенденциях, а не о свершившемся факте, иначе бы я пошла и повесилась. Я же вижу, что эти люди способны вовремя себя остановить, какие-то механизмы внутри них все равно срабатывают. Не способны, к сожалению, покаяться, но способны задуматься. Я не чувствую права даже кого-то упрекнуть в этом┘ То есть я их упрекаю, разумеется┘ Когда я узнала, что уважаемый и любимый мною артист из другого театра не приехал на премьеру, потому что был на заработках где-то в другом месте, я заболела физически. Это было не в моем театре, и не я пережила моменты ужаса перед зрителями, которые пришли на спектакль, но этот пример все равно завис в воздухе. В той ауре, которую как бы поглощают молодые. Или - те, кого мы называем молодыми. Когда молодой актер видит, что какая-то актриса или артист сидит во время разбора или репетиции и читает "Советский спорт", к примеру, в виду каких-то своих личных сегодняшних настроений, это тоже зависает в ауре┘ Высшим интересом становится сняться в телесериале┘ Даже не из-за денег. Мы живем в атмосфере, где без конца развешиваются бирки "звезда", "суперартист", "суперзвезда". Так что даже у умного артиста все равно подспудно остается одно желание - сняться в телесериале. Думаю, что если бы этот же артист Н. вырос в другое время и в других реалиях, у него бы была другая сверхзадача и другая сверхцель. В них сильна разрушительная энергия не потому, что они - плохие, а потому, что так, по их мысли, выражается свобода личности. Это, конечно, мешает жизни театра. Я не ханжа и все понимаю. Мы идем навстречу всем, чтобы они могли заработать, поехать куда-то и сыграть в антрепризе, но когда выбор между антрепризой и спектаклем в своем театре делается в пользу антрепризы, - для меня это невозможная вещь. С тех пор когда я поняла, что не смогу играть на сцене нормально, регулярно, так, как это требуется театру, я просто перестала играть, как бы я ни любила этот процесс. Раз я не могу отдаться этому, как того требует дело, - значит не должна. Я часто говорю: не нужно ждать, когда злые силы захотят сломать репертуарный театр. Репертуарный театр, если и дальше будет так существовать, сам себя съест.

- Что-то можно сделать - путем разрушения своего здоровья, невероятного терпения, закусывания пальцев, чтобы их не сломать обо что-то┘ Но у меня грустные в связи с этим мысли. Я не про свой театр говорю, а вообще. Я много про это думать стала. Наверное, если так будет дальше, а, наверное, как в стране будет, так будет и в театре. Может быть, разрушится, рассыплется репертуарный театр. Поиграют в другое, а потом когда-нибудь начнут искать снова подвальчики, сараи, где все равно начнут создавать заново то, чем мы дорожили. Театр, где есть взаимоотношения, чувства, мысль, рожденная от проживания, а не навязываемые как лозунг┘ Я верю только в такой театр, где есть команда, где есть сговор, где есть серьезный ансамбль.

- Безусловно. Не жест только, для меня понятие жеста не существует, потому что, наверное, я доверяю тому, что называю импульсом, а жест - нечто рожденное умозрительно. Думая о нашем неюбилейном юбилее, я сразу сказала, что мы не станем всем театром высаживаться на сцене гуртом, хотя сами когда-то так начинали отмечать юбилеи "Современника"┘ Слушать даже очень приятные слова, которые с удовольствием потом вспоминаешь, - мне показалось, что нам такого не надо. Речь зашла об идее "Голого короля" (это же будет не "Голый король" Евгения Шварца, а пьеса Леонида Филатова, которую он назвал "Еще раз о голом короле"). Это было еще за полгода до смерти Олега Николаевича. Я собрала молодежь и сказала: давайте найдем какого-то совсем молодого режиссера, который не только не видел, но и не слышал о "Голом короле". Не обременен легендой и знанием о спектакле. Стали искать. Летом произошла трагедия с Ефремовым. И у меня мысль просто вонзилась в голову, поэтому жестом это никак не назовешь. Я увидела Мишу на похоронах. Я его любила всегда. Если бы я не поверила в него, мы бы не затеяли когда-то театр "Современник-2". Я подумала: а почему это не должен быть Миша?! Да, конечно! Все для меня стало понятно: тут и то, что он носит фамилию Ефремов, то, что он - его сын, то, что идея "Голого короля" была когда-то связана с Ефремовым┘ Все вместе. Тут не разложишь┘

- Ой, я про это даже не думала. Я даже не знаю - клянусь! - поскольку живу очень замкнуто от всей остальной театральной жизни, что там у них за отношения в данный момент. Для меня это была чистая идея, не связанная ни с какими другими мотивами. Я не знаю Мишиных дел. Я знаю, что Миша ко мне тоже хорошо относится. Знаю, что не только ко мне, - что он хорошо относится к "Современнику". Когда эта идея в голову пришла, я с ним поговорила. Буду счастлива, если Миша нашу общую память в этом выразит, а не в чем-то другом, - это будет для меня подарок.

- Сейчас не могу даже думать об этом. И вообще - ни о чем другом. Я пережила столько ненужных для творческого процесса нетворческих мук в связи со всем, что я выше рассказала, когда из спектакля уходили люди, и надо было срочно искать замены┘ Безусловно, невозможно спрятаться в скорлупу. Выпущу спектакль, дай бог, надо будет организовать следующий этап жизни. В апреле Римас Туминас должен был начать работу над новым спектаклем, сразу после Миши Ефремова, но не получается у него. На будущий сезон, может быть. Надо встречаться с авторами, разговаривать с режиссерами┘ Хоть я это делала и до того┘ Потом, наверное, немножко отдохну.

- Что их привлекает - это вопрос к ним. Я не могу за них ответить. Я давно думаю: почему та уничижительная, устрашающая и многолетняя критика в отношении меня как режиссера - я только как режиссер в данном случае говорю - не адресует себе вопрос, который ты только что мне задал?.. Почему театр, из которого уводили, уносили, уволакивали артистов, брал других и все равно выживал, и снова говорили, что в "Современнике" -лучшая труппа, или - одна из лучших? Думать об этом надо. Я знаю одно: в выборе артистов для меня самым главным является одно: как я говорю, и близкие уже понимают мой язык, - есть у него или у нее лампочка внутри┘ Если есть, он мне интересен. Если нет, то какие бы данные у него прекрасные ни были, - нет. Данные - хорошо, но что дальше?

- Да.

- Нет-нет. Что касается артистов или спектакля не моего, я бы никогда в жизни ничего подобного делать не стала. Я только одно говорила: там, где "Золотая маска" или что-то еще, там не будет театра "Современник". Спектакль Римаса Туминаса, поставленный на сцене "Современника", под такой афишей - пожалуйста. Так мы уже играли на одном фестивале. Но театр "Современник" участвовать в этом не будет. Я абсолютно не верю в объективность всех наших театральных премий, наших экспертов, и для меня потому оскорбительно принимать в этом участие. Я так же хорошо их знаю, как они меня.

- Ничего не думаю. Я к нему никакого отношения не имею┘

- Даже не уверена в этом. Не знаю. Не пользуюсь ничем, и пока Бог миловал┘ Мне очень жалко артистов, которым туманят мозги, что-то рассказывают, чем-то покупают. Бороться с этим я не хочу, нет у меня на это ни энергии, ни сил. Как говорится в моем спектакле - вам, конечно, не победить этой массы, но придет время┘ Я не хочу побеждать эту массу, пусть она и дальше занимается своими делами, но я к этому иметь отношения не хочу никакого.

- Не знаю теперь уже. Это же такой снежный ком┘ От чего зависят вообще понятия коррупция, мафия?.. Я так же отказалась от унизительного и формального предложения театральной конфедерации участвовать в какой-то олимпиаде, которую они придумали. Участие наше должно было заключаться в том, что мы бы разрешили напечатать себя в общемосковском буклете┘ Что это за профанация?! Они показывают то, чем они гордятся. Почему мы должны каким-то фоном для этого быть? Мы себе живем, никого не трогаем. И нас пускай не трогают. У них есть кем гордиться, они выбрали их, пусть гордятся.

- Какие могут быть тайны? Ничего не делаю. Отдаюсь этому, стараясь не замечать оскорбления, нарушения всех правил общения. Я руковожу театром с 1972 года - получается почти 29 лет┘ Дается это нелегко. Некоторые люди бывают очень даже удивлены, поскольку образ-то мой - если не Кабаниха, то что-то вроде этого. Но на самом деле думаю, что это не так. Я, наверное, перемолола свою жизнь только на это. У меня нет другой жизни, других интересов. Сейчас я так трудно выпускаю спектакль, что даже ни с кем не вижусь, ни с кем почти не разговариваю по телефону. И мне никто почти не звонит, молчит телефон, потому что близкие знают уже┘ Дорогая цена. Надо все забыть, думать только о театре.

- Ну, конечно.

- Безусловно, могу сказать. Но, конечно, мешает. Думаю, что если бы я не была главным режиссером и от меня бы не зависела, как им кажется, их счастливая или несчастливая судьба, все было бы несколько иначе. Все равно каждый артист думает, что он обездолен, поговорите с любым из них, каждый скажет так. Но - нет, я дружу. Иначе - чего же работать┘ Мы же и летом часто вместе ездим отдыхать. Все равно мы связаны. Я перед ними всеми, не только перед теми, кого ты назвал, все время извиняюсь за то, что ими руковожу. Мы вместе начинали, вместе жили, я была для них Галей, не было изначально дистанции, и я перед ними все время внутренне извиняюсь. Наверное, это тоже не совсем естественно, но я правду говорю. Наверное, дружба была бы гораздо более безоблачной и ничем не омраченной, мы бы, может быть, так же, как и раньше, не расставались, и у нас бы одновременно температура поднималась, если бы не это обстоятельство.

- Нет. Может быть, наступит момент, и все изменится, или этот момент уже никогда не наступит, и я так с этим уйду, но в силу своей жизни или в силу своей природы я вообще не люблю вспоминать. Для меня вспоминать - не энергичный глагол. Могу на ходу что-то вспомнить или на секунду, или даже на час с кем-то обсудить что-то из прошлой жизни, но все равно и все время я живу тем, что должно быть завтра. Что надо следующий сезон сделать, то-то и то-то┘ Даже если что-то очень приятное, то я думаю: скорее бы воскресенье или среда наступили, поскольку будет что-то хорошее в этот день.

- Ну, это не моя профессия. Про итоги столько еще напишут всякого. И уже написали, пока еще итогов не было. В тот день, когда я объявляю о том, что начинаю ставить такую-то пьесу, у многих в столах уже появляются рецензии. И сейчас они уже лежат у многих. Это - не преувеличение. Меня это мало уже занимает, меня ничто в этой области ни удивить не может, ни напугать, ни обидеть тем более. Все, что можно было гадостного прочитать в свой адрес, я уже прочитала, сейчас - перестала читать. Но я заранее знаю и вижу заголовки, представляю, сколько будет устных и письменных ерничаний: "Три товарища" и "Три сестры". Я хочу успокоить и на этот счет: скажу, чтобы сами не старались. Я обязательно поставлю следом и "Три поросенка", и "Три мушкетера".