Cлишком человеческое

Александр Лапин. Книга живых.– М.: Вече, 2021. – 480 с.

Главный герой «Суперхана» едет погостить к старому приятелю в Казахстан, а приезжает на его похороны и, шокированный его гибелью в загадочной автокатастрофе, начинает расследование ее обстоятельств и много чего интересного узнает о политическом и общественном устройстве – как соседней республики, так и России. Бывший спецназовец, а ныне священник отец Анатолий, приехав на новое место службы в станицу Новосоветская, венчает молодых людей, представляющих, как позже выясняется, мощные казачьи кланы, враждующие еще со времен Гражданской войны, и их «не забудем, не простим» будет, пожалуй, посильнее, чем противостояние Монтекки и Капулетти (повесть «Роман и Дарья»). Камчатский абориген шаман Владимир Озеров принимает весной 2020 года гостей на своей охотничьей заимке, а потом везет странно захворавшую жену в больницу на собачьей упряжке и размышляет о цене жизни, эпидемии новой загадочной инфекции (а у жены очевидные симптомы ковида) и думает, как когда-то по-другому поводу сформулировал Василий Макарович Шукшин, «что же с нами происходит» (притча «Вирусы»).

Произведения, составившие «трилогию» (автор настаивает на таком определении тома, несмотря на то что формально вошедшие в него произведения никак не связаны между собою и вполне самостоятельны, автономны), весьма различные, как видим, по жанру и героям, роднит способ сборки – путешествие, выход из привычной среды как катализатор размышлений персонажей (и, понятно, автора) о том, что с нами произошло в последние годы, как изменилась страна за полвека, кто мы, откуда и куда идем.

Другая общая черта этих произведений – подробность и тщательная прописанность деталей при общей условности сюжета. Неслучайно история Романа и Дарьи едва ли не демонстративно отсылает к Шекспиру. Криминальная, любовная, да любая драматическая или трагическая история со множеством остросюжетных подробностей для Лапина не самоцель, не саспенс ради саспенса, а повод к неторопливому размышлению. Вечные сюжеты как возможность и необходимость получения новых ответов на вечные вопросы.

Сложные вопросы, как известно, простых ответов не предполагают, и автор хоть и вкладывает свои соображения в уста очевидно симпатичных ему героев, но не сводит изложенные истории к декларациям. Книги серии «Русский крест» – это не статьи с готовыми выводами (автор – журналист с немалым, еще советским стажем и формулировать умеет), а художественное осмысление эпохи, как бы громко это ни звучало, – точно так же, как многотомная «Человеческая комедия» Бальзака – рефлексия по поводу французской истории первой половины XIX века, «Красное колесо» Солженицына – по поводу русской революции, а многосотстраничные романы Максима Кантора – о европейской жизни и идеологии в ХХ столетии.

Но в принципиальном следовании автором литературной традиции нет никакого демонстративного вызова. Просто Александр Лапин и вправду уверен, что, несмотря на все технологические новации и постоянно меняющуюся моду в искусстве слова, в приемах рассказывания историй, этот способ по-прежнему работает: выдуманные истории о выдуманных людях – как способ добраться до правды, до сути, до каких-то важных вещей, сформулировать которые получается с помощью художественной прозы.

Разумеется, как всякое произведение искусства, тексты, составившие книгу, нельзя свести к короткому месседжу. Чтобы сформулировать, что же «хотел сказать автор», пришлось бы пересказать книгу целиком (вспомним знаменитые слова Толстого об «Анне Карениной»), но, безусловно, при прочтении «Книги живых» освежается в мозгу давно известное: что человеческие отношения, человеческая жизнь, а тем более жизнь ребенка несравнимо важнее, чем идеологические предпочтения («Роман и Дарья»), что есть вещи, которые невозможно купить ни за какие деньги («Вирусы»), и никогда не помешает лишний раз себе об этом сказать… Автор напоминает об этом деликатно, как бы исподволь, и по большому счету, если можно свести эти сложно, как сама жизнь, устроенные произведения, населенные большим количеством персонажей, к единой короткой формуле, то она, вероятно, такова: человек, пока он жив и если хочет и вправду оставаться живым, в любом состоянии может, а значит, должен сохранить в себе человеческое начало.

И ничего другого, как периодически напоминать об этом, литература нам, наверное, и не должна.