В голове моей опилки

Выдающийся поэт Винни-Пух. Кадр из мультфильма «Винни-Пух и все-все-все». 1969

Начинается сентябрь. Это, конечно, печально: многим придется идти в школу. А может, и не печально: учиться и читать, читать и учиться не всегда мучительно и скучно. Что ж, пускай отправляются за знаниями, а мы вспомним некоторых из литературных юбиляров сентября.

Томмазо Кампанелла, 455

Сильно рокочет стихотворение Юрия Домбровского, живописуя мощь и страсть Томмазо Кампанеллы (1568–1639):

О пытка! Я ль тебя не знаю!

Со мной ли ты была слаба!

Стирая кровь и пот со лба,

Я, как любовник, припадаю

На чресла острые твои,

Но страшен пыл твоей любви!

Сильно взрывается, выгорая в неистовстве русский стих, обращенный к творцу «Города солнца», прозревавшему надежду через тяжелое слоение лет.

Он был из семьи неграмотного сапожника, судьбою своею словно подтверждая тезис: дух дышит где хочет. Пунктир его жизни прерывист, сведения скудны: известно, что, когда в 14 лет отец хотел отдать его учиться на юриста, Кампанелла поступил в монастырь: речи доминиканских проповедников оказали на него сильное воздействие.

Он изучает богословие, читает труд Телезио, согласующийся с собственными его размышлениями, приводящими к выводу: извлекать истины из вещей осмысленно, а не иллюзорно. Он отказывается следовать принципам схоластики, но и преклонение пред античностью чуждо ему, алкающему истину Града солнца.

Его «Город солнца» сияет подлинной литературой. Это книга сияний: утопия свойственна лучшим умам, и Кампанелла смешивал в своей разные ингредиенты, чтобы получить результат.

Франсуа Ларошфуко, 410

Мемуары и максимы, максимы и мемуары организуют космос наследия Франсуа Ларошфуко (1613–1680); историю с подвесками Анны Австрийской, их похищением и возвращением Дюма взял из мемуарных повествований своего литературного предшественника.

Максимы, горящие остроумием:

«Чтобы оправдаться в собственных глазах, мы нередко убеждаем себя, что не в силах достичь цели; на самом же деле мы не бессильны, а безвольны».

Мемуары, сделанные, сотканные легко и игриво, философски и интеллектуально, освещают жизнь, длившуюся среди наиважнейших событий истории; жизнь, построенную на контрастах и играющую такими оттенками, что всякие приключения отходят в сторону пред богатством прожитого и испытанного Ларошфуко.

Он превозносил благоразумие, изящество, способность стойко переживать невзгоды. Он был достаточно популярен в России: многие обращались к нему, черпая из кладовых, им созданных. И сейчас хорошо черпать из оных: сияющих, благосклонных к разуму и умеренности, анализирующих все, что предложено разными формами бытия.

Проспер Мериме, 220

Подростки погружались в лабиринты «Хроники царствования…», следя за приключениями Бернара де Мержи, ассоциируя себя с блеском мужества, с синевато-стальной отвагой и великолепием фехтовального умения. Подростки проживали альтернативную жизнь.

Проспер Мериме (1803–1870) был одним из первых во Франции, оценивших достоинство и силу русской литературы: Мериме выучил русский, чтобы читать Пушкина и Гоголя; он написал предисловие к французскому изданию «Отцов и детей» Ивана Тургенева.

Мериме был блестящим мистификатором: сборник якобы народных песен «Гусли» – второй аккорд на этом игровом поприще; первый – «Театр Клары Гасуль» – пьесы, написанные от лица испанской актрисы…

Игра непременна, литература не обходится без нее.

Александр Скабичевский, 185

Литературный критик и историк русской литературы Александр Скабичевский (1838–1910/1911), не ставя перед собой научных целей, ориентировался на широкую аудиторию, стараясь быть доступным и занимательным.

Литературная критика вроде бы литература о литературе – и тем не менее она может играть самостоятельную роль.

Скабичевский интересно организовывал свои тексты. «История новейшей русской литературы» пользовалась успехом, последовательно представляя различные периоды, начиненные словесными свершениями; ряд биографических очерков о писателях, распределенных по родам литературы, играл мыслью и яркостью; современники зачитывались Скабичевским.

Он был влиятелен. Крайностей Писарева-критика он не принял, находясь на противоположной стороне. Он не был жесток, хотя мог быть остер.

Он был отчасти назидателен: первой статьей, обратившей на себя внимание, был текст о воспитательном значении Гончарова и Тургенева.

Многие десятилетия спустя в мире, которого нет, Коровьев и Бегемот заходят в писательский ресторан, и один из них представляется как Скабичевский…

Франс Силланпяя, 135

Единственный лауреат Нобелевской премии по литературе (1939) из Финляндии. Сельская жизнь, просвеченная связью с природой: сферы словесной живописи Франса Эмиля Силланпяя (1888–1964) именно таковы. Остро возникает пейзаж, человек, мелькающий на его фоне, растворяется в нем.

Силланпяя родился в деревне, и родители его были крестьянами; учение в лицее в городе существенно расширило диапазон мировосприятия будущего писателя.

Силланпяя был замечен сразу, с литературного дебюта: роман «Жизнь и солнце» удостоился теплой встречи. Учась на врача в Хельсинки, будущий писатель жил в долг; однако широкое признание основного его романа несколько поправило дела.

Силланпяя, казалось, строя роман за романом, погружаясь в тотальные бездны бытия, стремится передать душу каждого персонажа, создавая своеобразный ее портрет. То, насколько получалось сие, свидетельствует о месте, какое занял Силланпяя и в финской литературе, и в международном пантеоне.

Борис Заходер, 105

Поэт и писатель, переводчик и сценарист Борис Заходер (1918–2000). Вспыхнут искрами мысли, бьющие с проводов строчек – чудесные «заходерзости»: в каждой, как в капле, отразится вселенная человеческого бытования на земле.

Юмор их – силен и остер: метафизическая начинка такова, что не возразишь, и хрустальный опыт поэта, переведенный в точное ветвление строчек, горек, как миндаль:

– Да вы же бандиты!

– Не спорим, бандиты!

Зато мы обуты, одеты и сыты.

Вон мальчик на нас как печально глядит –

Жалеет, бедняжка, что он –

не бандит…

А вот – словесная игра, показывающая все – до нюансов – возможности русского языка:

– Темно!

– Здесь тьма свечей!

– Как это – тьма?

Нет, ваш язык сведет меня

с ума!

Общечеловеческое: грустно и точно:

Никто не торопится

В Царство Небесное.

Есть, видно, и здесь

Кое-что интересное…

Его взрослые стихи – точны и мудры: острия строчек ранят в самое сердце:

Поэтов – нет, а есть один поэт.

Различными он пишет

письменами

И разными зовется именами,

Но он один – поэт.

Другого нет.

По счастью, он не расстается

с нами

И разумеется, звучит, затмевая поэзию, великолепный мир Винни-Пуха: такой уже родной и естественный, будто и не Заходер исполнил его по-русски, а он всегда существовал.

Он – адепт творчества, великолепный плюшевый мишка, выдающийся поэт Винни-Пух:

В голове моей опилки,

Да-да-да.

Но хотя там и опилки,

Но Шумелки и Вопилки

(А также Кричалки,

Пыхтелки и даже

Сопелки и так далее)

Сочиняю я неплохо

И-ног-да!

Ведь именно в творчестве – оправдание человека, а значит, и такого медведя, умеющего по-человечески. Так изящно слагающему стихи, пропускающему сквозь них все ленты своей жизни…

Ситуация, описываемая им, подразумевает часто блеск мужества. Но и говорит о покорности ей, ситуации: мол, что же делать? Бывает и так:

Я стоял на носу

И держал на весу

Задние лапки и все остальное...

Цирковой акробат

Был бы этому рад,

Но Медведь – это дело иное!

И потом я свалился,

А сам притворился,

Как будто решил отдохнуть

среди дня.

И, лежа на пузе,

Я вспомнил о Музе,

Но она позабыла Поэта (меня).

Неправда, конечно, Муза, благосклонно улыбаясь, спустилась к медведю, чтобы продиктовать стихи: тонкие и виртуозно сделанные, живописующие произошедшее так, что оно видится выпукло и сильно. Великолепная метафизика жизни, бездны бытия вспыхивают порой в поэзии Винни. И она, эта метафизика, дана сквозь житейские слои:

На днях, не знаю сам зачем,

Зашел я в незнакомый дом,

Мне захотелось Кое с Кем

Потолковать о Том о Сем.

Я рассказал им, Кто, Когда,

И Почему, и Отчего,

Сказал, Откуда, и Куда,

И Как, и Где, и Для Чего;

Вам знакомо, правда? И особенно – финал:

Когда ж закончил я рассказ,

То Кое-Кто спросил: – И все?

Ты говорил тут целый час,

А рассказал ни то ни се! …

Вот именно так – старайся, старайся, а все нет толку. Достучаться до сердец людских. Но Винни-Пух достучался, да еще как…

Кир Булычёв, 20 лет со дня смерти

Поэт и писатель-фантаст, драматург и историк, востоковед Игорь Можейко (1934–2003) многие свои вещи публиковал под псевдонимом Кир Булычёв. Этот псевдоним знают все.

Нежно-детская, избыточно звучащая приключениями Алиса Булычёва, делающая процесс взросления ярче. Космические похождения даны столь же естественно, как рассказ о земных подробностях, хотя, поскольку дело происходит в будущем, антураж совершенно не похож на привычный. Что толку в привычном, обыденном, заурядном? Хочется звездных перемещений, жестоких пиратов, с которыми необходимо сразиться, одержав победу.

Верлибр вспыхивает метафизическим откровением:

Что может быть хуже

бумажных цветов?

Уж лучше белая бумага.

Она на шаг ближе

К живому дереву.

Алиса не пишет стихов, участвуя в поэтически-фантастических проектах; и Громозека совсем не страшен, хотя не похож ни на кого. Ни на что не похож и мир, круто заваренный Булычёвым – фантастом и поэтом, ученым и волшебником.

В разгаре жизни нас встречает

смерть.

Есть избавленье – юность

сердцем встреть.

Ты старым был – помолодеешь завтра,

Чтоб послезавтра снова

постареть.

Булычёв писал циклами: как взрослые, так и детские фантастические произведения. Ирония сквозит везде, ирония своеобразными инкрустациями украшает его произведения.

Будущее раскрывается замечательным цветком, нежно роняя в реальность свой лепесток – девочку Алису, так бережно выпестованную фантастом и востоковедом, поэтом и выдумщиком – замечательным Киром Булычёвым.