Ирина Губская Этот петербургский коллектив - единственное в России образование: авторский театр, продержавшийся так долго в изначально задуманном качестве. Эйфман - его бессменный и единственный хореограф-руководитель. Нормальный творческий организм обычно существует примерно семь-десять лет, за которые проходит путь от творческого единства до раскола. И изживает себя, переходя в новый цикл. У театра Эйфмана за 25 лет циклов два, причем хронологически привязанных к смене исполнительских поколений. Первый - сотворчество. Тогда репертуар преследуемого ленинградским обкомом театра составляли разножанровые балеты и разноплановые исполнители. Второй - эпоха признания, но одновременно - внутритеатральная диктатура и однообразие тем и актерских типажей.
Эйфман - человек цели. Вокруг него культивируются недосказанности, недомолвки, театр существует в атмосфере полускрытости. Борис Яковлевич очень известен - но о нем мало знают на самом деле. У хореографа словно не было прошлого, только какие-то смутные намеки: родился на Алтае, учился в Кишиневе - и далее, как джинн из бутылки, возник ленинградский хореограф социально ориентированной эстетики. Его спектакли, появившиеся под знаком молодежных, отмечены слаженностью эстрадного шоу. Изначально гастрольный, коллектив подчиняется коммерческим законам. Отсутствие постоянной сцены, на которое жалуется Эйфман, - принципиально. Если бы ее сегодня дали - театру просто нечем было бы наполнить репертуар.
Анна Киссельгофф из "Нью-Йорк таймс" открыла Америке Эйфмана в ипостаси современного российского хореографа. И далее заработала схема: спектакль в год, премьера - в Америке. (Правда, в этом году премьеры не было. На будущий обещают "Кто есть кто".) Руководитель заботится о престиже своего театра. У его актеров званий пропорционально больше, чем в той же Мариинке (хотя значительно меньше, чем в Большом). Он набрал курс балетмейстеров под эгидой Вагановской академии, собирается открыть свою танцевальную школу. И добился того, чтобы его юбилейный вечер прошел на сцене Мариинского театра.
Эйфман всегда любил называть свою эстетику кульминацией балетного театра ХХ века. И гордился, когда его называли театром ХХI века. И вот он наступил. С чем пришел к нему Эйфман? В своем творчестве он сочетает тип творца не от мира сего (любимое его высказывание в интервью: "Я - художник-пророк") и цепкое стремление работать надежно и практично. Эмоционально насыщенные формы театра Таирова или философские темы Достоевского в его трактовке приобретают черты мелкой философии с большой претензией на значительность. Отсутствие хореографических нюансов компенсируется брутальностью движения. Психофизика актера нивелируется. Внутренняя агрессия заменяет темперамент, определяет контролируемость возбуждения и темперамент мысли. Индивидуальности его театра ярки эмоционально, энергетическим накалом, но не личностно. Артисты быстро "изнашиваются": молодые, недавно пришедшие уже кажутся старыми, опытными, привычными к маске.
Для юбилея Эйфман подготовил хореографическую композицию по восьми спектаклям последнего десятилетия (периода перестройки) - от "Реквиема", до "Дон Жуана". Фактически - авторскую компиляцию. В ней особенно заметно вылезли цитирования и заимствования: Якобсон, Бежар и что угодно. И самоцитированием юбиляр увлекается с каждым годом все больше. Потому, например, сцена в игорном доме из "Чайковского" может через некоторое время перейти в какого-нибудь "Игрока" или "Пиковую даму". Впрочем, Борис Яковлевич всегда честно отоваривает сценическое время. Это танец для глаз - все время что-то происходит.
В финале Эйфман (в черном) выехал на сцену в повозке комедиантов (в белом) из "Дон Жуана". На поклонах сверху спустили цветочные гирлянды, окружавшие цифру 25. Второй юбилейный концерт "эйфов" - примерно с той же программой - прошел в Москве, в концертном зале "Россия".
Санкт-Петербург
