Людмила Максакова: "Мы играем на разрыв аорты"

Хоть профессия артиста опасна для жизни, Людмила Максакова всегда полна оптимизма.
Фото Фреда Гринберга (НГ-фото)

- Людмила Васильевна! По-моему, история театра знает не так много случаев, когда одна актриса одновременно будет играть и Аркадину, и Раневскую.

- А как же Книппер-Чехова?

- Ну, вот, кажется, и все, тем список и исчерпывается...

- Повороты актерской судьбы совершенно непредсказуемы. Если бы мне кто-нибудь сказал, что вот так случится, я бы в это не поверила. То, что будет проект Някрошюса, я знала. Мы полтора года работали над ним. "Чайка" же - это случай, просто внезапность. Один наш актер, Павел Сафонов, сделал потрясающий капустник к 80-летию театра, как три режиссера - Виктюк, Горбань и Мирзоев - поставили бы "Турандот". Я ничего смешнее в своей жизни не видела. И вдруг он сделал дипломный спектакль по очень трудной пьесе Тургенева "Месяц в деревне", который назвал "Прекрасные люди". Труднейшая вещь, которая на моей памяти удалась только Эфросу. Но все-таки Эфрос - мастер, он делал это уже не юношей. А тут мальчишка, 30 лет (для режиссера - это юность), справляется с такой труднейшей задачей. Слух об этом спектакле очень быстро распространился. Михаил Александрович Ульянов пошел, посмотрел его и преодолел свое боязливое отношение к Чехову. Ведь "Чаек" вокруг видимо-невидимо. Даже Петр Наумович Фоменко сказал: "Надо отдохнуть от Чехова", а это все-таки авторитетное мнение.

- Есть такое представление, что Чехов - не совсем Вахтанговского театра автор.

- Стереотип всегда плох. Кто-то придумал, что Аркадина - пошлячка, и потом всегда ее играли какой-то вздорной теткой. А у Чехова говорится по-другому: "умна, бесспорно, талантлива". Эту характеристику дает ей сын, который относится к Аркадиной скептически.

- Насколько Сафонову было легко с вами работать? Вы известны ведь как человек, который много читает, много думает и, как мне кажется, может поспорить с режиссером.

- У нас возник только один спорный момент, который мы очень быстро разрешили в финале, когда нам стали давать костюмы. Он почему-то хотел, чтобы Аркадина была в белой шубе. Но, как вы понимаете, белая шуба у нас может быть только синтетическая. И вот когда я надела этот "валенок", получился просто апофеоз пошлости.

- Вы известны еще и тем, что всегда чрезвычайно элегантны, то есть неравнодушны к костюму. Когда вам предлагают тот или иной костюм в очередном спектакле, насколько вы спокойны к тому, что вам может предложить художник?

- Художник мне может предложить все, что он хочет. Но для того, чтобы он предлагал, он должен потом сидеть на репетициях. Он должен понимать, что мы растим, должен участвовать в творческом процессе. Иногда начальный замысел претерпевает некоторые изменения, и если художник творческий человек, то он должен наблюдать за этим и что-то корректировать.

- У вас у самой было желание сыграть Аркадину, Раневскую?

- Я считаю Чехова вершиной не только нашей, вообще мировой драматургии. Так, как он писал свои пьесы, больше не писал никто никогда. Если у актера есть "я", то он может это сыграть, если нет, за Чехова лучше не браться.

- Спектакль будет играться на малой сцене. Почему не на большой?

- Вахтангов сделал "Турандот" в зале на 300 мест, если вы помните. Есть какой-то определенный подход к тому, насколько драматический актер может охватить зал. Если 1200 мест - это другой посыл, мы там всегда немножко врем, что-то увеличиваем. А Чехов не предполагает этого. Если мы начнем играть так, мы потеряем все.

- Репетируя одновременно Аркадину и Раневскую, думая о них, вы почувствовали, что их, может быть, что-то связывает?

- Они совсем разные. Чехов - очень точный писатель. Он пишет: "Аркадина - актриса", а Раневской он не дает никаких характеристик подобного рода. Значит, для него очень важна была профессия в роли Аркадиной. Он пишет: "Тригорин - беллетрист", а не "писатель". Вот эти вещи у него нельзя пропускать. Он как врач над своими персонажами так же кропотливо работал, как врач с пациентом.

- Судя по тому, что уже успели показать по телевизору, в спектакле много будет музыки, если не танцев, то - пластических решений┘

- Чехов написал: "Здесь на берегу шесть помещичьих усадеб. Музыка и пение слышались непрерывно. Смех, шум, стрельба, и все романы, романы, романы..." Это было время символизма, жизнь сама была предметом искусства. Все стремятся превратить свою жизнь в предмет искусства. Треплев и превратил свою жизнь в предмет искусства.

- Я понимаю, что вы не ставите себе цель обязательно понравиться всем зрителям. И тем не менее - для вас важно, чтобы зрители поняли и оценили вашу игру и ваш достаточно смелый эксперимент над собой?

- Мне кажется, что мы хотели сказать, что наша профессия опасна для жизни, что актеры и художники входят в группу риска. Мы играем на разрыв аорты.

- И вы собираетесь так жестоко играть?

- Да, собираюсь так играть. "Сцена - это Рим, который взамен турусов и колес не читки требует с актера, а полной гибели всерьез┘"

- Как получилось, что Някрошюс для своего "Вишневого сада" выбрал именно вас?

- Это произошло очень странно. Я посмотрела спектакль "Отелло" и после этого подумала: "Надо уходить из профессии". Мне показалось это недосягаемой вершиной. Я находилась под таким впечатлением! Я - член Фонда Станиславского, и когда мы вручали Някрошюсу премию, он почему-то приехал, хотя он - человек странный, нелюдимый. Он стоял один. Видимо, все боялись, так же как и я, к нему подойти. Почему я осмелилась, не знаю. Я подошла к нему и сказала: "Вы знаете, я ничего более прекрасного в своей жизни не видела". И он вдруг на мне остановил глаза, он меня увидел. Он вообще не видит мир, он весь в себе, он всегда смотрит мимо или внутрь. У него какое-то особое направление ума и взгляда. Очень трудно понять, о чем он думает в ту минуту, когда с вами разговаривает. После этого я сказала: "Есть такая безумная затея: сто лет со дня написания "Вишневого сада". Не хотели бы вы..." Мы сели с ним за один столик и проговорили весь вечер. Почему-то он согласился.

- Вы сказали, что вы посмотрели спектакль "Отелло" и вам захотелось уйти из профессии. Мне кажется, что это режиссерам нужно было с таким желанием столкнуться, ведь это же не актерский шедевр, а именно режиссерский.

- Там два шедевра: Отелло и Дездемона.

- И все-таки насколько вам не страшно бросаться в эту работу? Ведь для Някрошюса актер не всегда на первом плане, а вы все-таки из тех актрис, которые должны быть на первом плане?

- А кто вам сказал, что не страшно? Еще как страшно.

- На каком языке будут проходить репетиции?

- Някрошюс - выпускник ГИТИСа, ученик Гончарова. Значит, у него "закваска" ГИТИСа, а это, с моей точки зрения, самое лучшее образование в мире, которое могут получить люди. Есть маленький росток надежды, что это что-то общее. Мы будем в Вильнюсе две недели. Это было его условие, что мы репетируем там, как в коробочке, без отвлечения на какие-то другие занятия, то есть полностью погружаемся в атмосферу пьесы Чехова и в мир Някрошюса. Потом мы переезжаем в Москву и репетируем здесь. 1 июля - премьера на сцене театра Моссовета.

- Вы уже говорили с Някрошюсом о том, какой будет Аркадина и каким будет спектакль, какие будут декорации, костюмы?

- Ни о чем не говорили. Он, по-моему, тоже ждет и в какой-то степени опасается. Из чего рождается искусство? Из облаков, из мыслей, из идей. У него тоже есть какое-то предощущение. Первый шаг сделать всегда страшно, даже для гениального человека.

- К вам, мне кажется, можно обращаться как к театральному советчику, поскольку так много, как вы, никто из актеров не ходит в театр. Я знаю, что Сафонов - тот, с кем вы долго, извините, "носились" и радовались его успеху в Вахтанговском училище. Какие еще из недавно увиденных режиссерских имен кажутся вам интересными?

- Я просто восхитилась спектаклем Ольги Субботиной по пьесе Ксении Драгунской у Казанцева, в Центре драматургии и режиссуры. Боже мой, какой же это спектакль! Можно сойти с ума!