И не хочет помирать

Подайте бывшему поэту. Федор Бронников. Старик-нищий. 1869. ГТГ

«Есенин:

…О сдавшемся Порт-Артуре

Соседу слезил на плечо.

«Голубчик! –

Кричал он. –

Петя!

Мне больно… Не думай, что пьян.

Отвагу мою на свете

Лишь знает один Ляоян».

Тиняков:

Видел я потом: рыдал

Старый, будучи не пьян,

И – рыдая, повторял:

«Наши сдали Ляоян!»

Кстати, этих цитат достаточно, чтобы понять, кто такой гений и кто – литературный ремесленник».

Артемьев, разумеется, считает ремесленником Александра Тинякова (1885–1934). Что, как мне кажется, не совсем верно. А уж из процитированных отрывков и вовсе не следует.

Но сначала немного о Тинякове, незаслуженно забытом (или полузабытом) поэте Серебряного века. То, что Венедикт Ерофеев написал про Василия Розанова, можно отнести и к Тинякову:

«– Черносотенством, конечно, баловался, погромы и все такое?.. 

– В какой-то степени – да. 

– Волшебный человек! Как только у него хватило желчи, и нервов, и досуга? И ни одной мысли за всю жизнь?

– Одни измышления. И то лишь исключительно злопыхательского толка.

– И всю жизнь, и после жизни – никакой известности?

– Никакой известности. Одна небезызвестность».

Именно так. Никакой известности, одна небезызвестность. И Тиняков действительно угодил в громкий скандал, когда стало известно, что он одновременно печатается в либеральных изданиях (тогда еще слово «либерал» не было смертельным оскорблением и чуть ли не площадным ругательством, как сейчас) и черносотенной «Земщине». В «Земщине», кстати, Тиняков писал о Есенине: «… его облепили… нарядили в длинную якобы «русскую» рубаху, обули в «сафьяновые сапожки» и начали таскать с эстрады на эстраду».

В СССР Тиняков стал самым настоящим нищим, с картонкой на груди «Подайте бывшему поэту» (с тех пор, что ли, пошла у нищих странная любовь к картонкам с надписями?). За стихи («Чичерин растерян, и Сталин печален, / Осталась от партии кучка развалин…») и нищенство его в 1930 году арестовали, дали три года. Сидел на Соловках, вернулся в Ленинград, где и умер, не дождавшись следующей волны репрессий.

Есенинский фрагмент взят из поэмы «Анна Снегина», помните, конечно: «Село, значит, наше – Радово, / Дворов, почитай, два ста. / Тому, кто его оглядывал, / Приятственны наши места…»

Стихотворение же Тинякова менее известно, так что приведу его целиком:

В холод, в оттепель и в зной

Мимо серых, дымных хат

Ходит бравый отставной

Николаевский солдат.

И хотя на днях ему

Стукнет восемьдесят пять,

Бодро носит он суму

И не хочет помирать.

А когда бывает пьян,

Он поет про старину:

Про Малаховский курган,

Про Венгерскую войну.

С ярким пламенем в глазах

Говорит он про врагов,

И объемлет жуткий страх

Простодушных мужиков.

Рты раскрыв, они глядят,

Как в них метит костылем

Расходившийся солдат,

Точно въявь он пред врагом…

А когда Японец нам,

Обезумев, стал грозить,

То старик пришел к властям

И сказал: «Хочу служить!»

Видел я потом: рыдал

Старый, будучи не пьян,

И – рыдая, повторял:

«Наши сдали Ляоян!»

Потрясающей ведь силы стихи.

Я уж не говорю об инверсии («Отвагу мою на свете /Лишь знает один Ляоян»). Ладно, будем считать, что у Есенина не было времени, чтобы немного доработать собственные строки. Но стихи Тинякова – они-то прекрасны. Даже ритм здесь как армейский шаг. И яркая, незабываемая картина: «И объемлет жуткий страх / Простодушных мужиков. / Рты раскрыв, они глядят, / Как в них метит костылем / Расходившийся солдат...» Стихотворение, конечно, нельзя назвать совершенным, ну что такое: «Точно въявь он пред врагом…» Какой-то, извините, XVIII век. Хотя тогда он был значительно ближе, чем сейчас. В любом случае Тиняков – не только интересный персонаж и явление. Тиняков – достойный поэт. Заниматься им надо, забывать его неправильно, а уж любить или не любить – ну, тут дело, разумеется, сугубо личное.